IPB

Привет, Гость ( Вход | Регистрация )

Reply to this topicStart new topicStart Poll

Каскадный · [ Стандартный ] · Линейный+

> "Бабье лето", полный текст повести (закончена)

Профессор Свобода
post Sep 3 2013, 07:01 AM
Сообщение #151


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



(IMG:http://img-fotki.yandex.ru/get/9493/13753201.1c/0_8459e_7e3bffeb_XL.jpg)

Как ни смешно, а я… не могу расстаться с этими ребятами. Как ни странно, но в них воплотилось все лучшее, что я желал бы видеть – и видел по отдельности! – в самых разных своих учениках. Ум, честность, горячность, благородство, юношеская резкость, решительность, искренняя любовь к хождению босиком. И хотя повесть закончена, все узелки развязаны, я не могу просто так с ними проститься. Описывать босоногую школу смысла нет: все уже давно это сказано, между строк – в мечтах, в планах… а вот их еще описать надо. Главное – их отношения, друг с другом, с родителями, с учителями. Это, наверное, и главное, ради чего я писал эту повесть. А вовсе не ради босых ног. Итак, Эпилоги…
User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Sep 3 2013, 07:02 AM
Сообщение #152


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



(IMG:http://img-fotki.yandex.ru/get/9516/13753201.1c/0_8459d_1c9bef9c_XL.jpg)

Измотанный пятнадцатичасовым перелетом из Сан-Франциско в Цюрих, а потом, почти без отдыха, а затем шестичасовым до родных мест, отец Саши Кашкиной почти ничего не соображал. Точнее, не замечал; усыпляющее действие оказали и тарелка пельменей, хоть из супермаркета, наваристых, самолепных, и рюмка дорогого виски. Он сидел на кухне в измятой самолетным крестом рубаке с закатанными рукавами; сидел, положив на стол жилистые, волосатые руки. Крутил взлохмаченной головой с рано пробившейся лысиной, спрашивал:
- И что? И ты теперь в школу даже не просыпаешь ни разу?
- Ни разу – подтвердила мать; простенькая, в коротком шелковом халатике и с распущенными волосами, она возилась у кухонного стола, готовя себя салат с руколой. Девушка время от времени косилась на босые ноги матери: длинные, с красноватыми пятнами мозолей, неуверенно ступавшие по сверкающему паркету и думала – когда отец заметит?
Но он не замечал. С сожалением посмотрел на два пельменя, остывших в фарфоровой тарелке.
- Не могу больше, мать… Удивительно! Какая муха тебя, Саш, укусила?! И в школу с радостью ходишь?!
- Да!
- Ну, дела… - он рассеянно посмотрел на вискарь, хотел налить себе еще, но почему-то этого не сделал.
Солнце, ласкавшее холодное окно светом, но уже не теплом, озорно сверкнуло в благородном коричневом боку плоской бутылки.
Он затряс головой:
- Ладно. Чего-то у меня мозги плавятся… Саш, я переговорил с Татьяной Афанасьевной, послезавтра после школы выходишь на практику к нам в офис. Будешь денежку зарабатывать, хватит…
Мать с тревогой глянула на девушку; но та, уже готовая к такому повороту беседы, отважно тряхнула волосами:
- Нет! Па, у меня уже есть работа… Не могу.
Он уставился на дочь круглыми, с набрякшими от смены географических поясов, веками и синевой под глазами:
- Что? И скоко платят?
- Пока стажируюсь, только на показах. По триста рублей за выход.
- На показах. По триста… - и он тут опомнился – Стоп! Какой-такой «выход»?! Где?!
Тут Саша сорвалась с места. Просторный их коридор – не подиум, впридачу паркет скользковат для ее босых ног, но… Она прошлась от кухни, потом вернулась, сделала «стойку манекенщицы» и заявила:
- Модельное ателье этической одежды! «Гуччини и Гуччини».
Он открыл рот; и охнул:
- А эта… а тапки-то где?
- Мы и на подиуме босиком! Маэстро, мы его так называем, Рафаэль, он за экологическую жизнь! Ходим во всяких сари, фенечках… Ну, па! Ну, что тут такого?!
Отец с ужасом обернулся на мать; та потупилась и замерла, не зная, куда девать босые ноги.
- И ты туда же! – зарычал отец – Значит, тогда, в офисе, это она у меня тренировалась… Гуччини! Да вы с ума сошли, обе!
- Вадюша, успокойся!
Сашка впервые видела, как мать швырнула на кухонный стол острый нож, совсем не заботясь о полировке, а потом подошла и обняла отца за плечи. Тот плевался и шипел, и стукал крупным кулаком по столу:
- Да вы чо? Надо мной же все ржать…
- Вадюша!!! – с металлом в голосе обрезала его Эльвира – Все, тему закрыли. У них в школе уже месяц, как полная босоногая жизнь. Все там так ходят! И она учиться стала лучше… Дневник показать?!
Девушка подскочила к столу; буквально шлепнулась на колени к отцу, болтая голыми ногами, чмокнула его в щеку:
- Па! У меня наряд там зашибический, дизайнерский! Сине-голубой! Ну, па…
Его ошалелая ярость медленно сходила на нет, как стихали волны шторма, набрасывающиеся на мол; он крякнул. Налил себе рюмку вискаря, выпил залпом и проговорил:
- Ни хрена не понимаю. Ни хрена… вместо реального заработка какие-то Гуччини! Ладно. Блин, я опоздал. Раньше тебя воспитывать надо было. Ходи в свою гуччиню. Ну вы тут даете, девки… без меня… я пошел. Сплю на ходу.
И, тяжело ступая в сваливающихся с ног тапках, потопал в спальню; сопел, кряхтел, но… улыбался.
Они с матерью остались одни. Девушка подошла к окну, прижалась к женщине; та усмехнулась:
- Рукколку покушаем?
- Ага…
Сашка прижалась головой к окну. Во дворе их элитного дома черным остался только идеальный асфальт, а все остальное: грузные черные «Мерседесы» и звероподобные джипы; кованые скамьи и модная детская площадка, и будка охранника на выезде у ворот, были засыпаны мелким, белым снежком. Он шел весь день, стаял на твердых и наезженных дорогах, но тут, на выгоревших газонах, остался белым и тонким, как детское одеялко. Смотря на него, на дымку, затянувшую горизонт – из их теплой ухоженной квартиры, Саша шепотом спросила:
- Ма! А когда он уедет в офис завтра, давай на снег выйдем, а? На одну минуточку… босиком… ужас, как хочу попробьовать!
- Выйдем, выйдем. Садись, Саша, ешь.
User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Sep 4 2013, 06:03 AM
Сообщение #153


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



(IMG:http://img-fotki.yandex.ru/get/9153/13753201.1c/0_84708_e67326d7_L.jpg)

- Представляешь? – говорила Юля, уничтожая оладушки, как будто это были вражеские танки, ползущие к её городу - …Его какие-то девки спрятали там, в потолке!
- А он на тебя свалился? Ты рассказывала…
- Да! Вот, так я его там на даче Благи… ну, ты знаешь! У меня его Гулька Сытжакова взяла, чтобы Ковалеву отдать, а Крайнев, прикинь…
- Юля! Я тебя просила без этих слов?!
- Ну, мама! Ладно… Короче, край, придурок, залез к ней в сумку – физику хотел списать, и нашел. Ну и эта, вот… спрятал там.
- Где?
- В спортзале, мама, как ты не понимаешь! Хотел забрать, а его Матильда выгнала, он же в своих кроссовках туда поперся. Так и не успел, блин! И Иванов это дело просек, он его нашел – а не заберешь же на уроке?! А потом, после шестого, там девки…
- Девчонки.
- Пусть «девчонки». Галка, Наташка и Руднев Илюха играли в волейбол, и Руднев, за мячом полез и тоже нашел. Вот он его и вынес!
- Да, но…
- Мама, опять не врубаешься! Руднев – корефан Иванова, так вот, он Иванову и отдал, говорит: ты осторожнее с этой штукой. Они договорились на Дне Здоровья патроны все расстрелять. По бутылкам, типа.
- Подожди: ты говорила, что это газовый револьвер был. По каким бутылкам они собирались стрелять-то?
- Да ни по кому! Иванов не фига не шарит в этом, не разобрался, Рудневу показывает: а тот и говорит – ты чё, не вчухал, что он газовый? Все, обломались со стрельбой… И видишь, че вышло-то…
- Ты как насчет своей диеты? – с усмешкой спросила Алена Марковна, смотря на очередную оладушку в руках дочери и перемазанный сметаной рот – Ты же уже на первой сидишь!
- Фу, как грубо! А оладки – вообще капец… то есть вообще классные! Просто отпад! Ничего, я побегаю и все сгоню.
- Где?
- А секретарша наша, Наталья Сергеевна, по утрам, перед первым уроком, бегает с девка… девчонками. За полчаса приходят. Ну, там по улице.
- Скоро холодно будет – уже не решительно, а скорее просящее, выдавила Алена Марковна.
- Ну, пока терпимо…
Девушка посмотрела на свои худые, без всяких уже следов лака на ногтях, ступни. Кажется, они перестали быть такими худыми. Уже…
- А совсем холодно будет – директор обещал беговую дорожку, три тренажера в гимнастическом, в пристройке, поставить! Он вообще клевый, мама!
- Я не сомневаюсь…
- Да! Он теперь в джинсах ходит, таких, как у американского траппера…
- Как у кого?!
- Как у охотника. В майке. Так он совсем не худой, даже мускулатура есть. А Глория Ивановна какая красивая! Прическу сделала… И Глинскую мы рисовали.
- Как то есть…
- Она «русалочку» изобразила – невинно сказала Юля – у нее такое платье, струящееся… на парту взобралась и часа полтора, мама, сидела! Не двинулась. Я бы так не смогла… Ох!
Девушка откинулась на высокую спинку стула, погладила живот под майкой. Сонно сказала:
- Блин, все-таки обожралась… Ладно, сгоню. Спасибо тебе большое-пребольшое! Мам, я пойду, полежу?
- Иди. Только не в интернете сиди с планшетом, а поспи. Это лучше.
- Ладно…
Юля неловко выбралась из-за стола, пошла в туалет; в коридоре изумленно посмотрела на большой мешок, застывший черным метеоритом посреди прихожей.
- Мам, а это че?
Алена Марковна устало качнула головой, сказала смущенно:
-Аа это все наша с тобой каблукастая обувка… Ты же носишь. Отдам в благотворительный фонд, что ли, на черта она нам нужна.
- А-а… И твоя – тоже?!
- Ну, одну пару на выход я себе оставила – решительно ответила женщина – а ты решай сама.
Потом, дверей в свою комнату, девушка остановилась: мать хлопотала, убирала со стола. И, словно, не веря до конца своим словам, спросила мать:
- Мама, а ты правда, с этого, родительского… ну, как он там? Комитета попечения ушла?!
- Правда.
- А зачем?
- Времени не хватает на все – отмахнулась та.
- А кто там щас?
- Отец Вадима Липперта.
- Вау! Значит, ты будешь больше дома бывать, со мной? И ездить будем?!
- Да…
- Мама, я тебя обожаю!
И Юля шмыгнула к себе.
User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Sep 4 2013, 06:05 AM
Сообщение #154


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



(IMG:http://img-fotki.yandex.ru/get/9515/13753201.1c/0_84709_d8831da8_L.jpg)

Оксана, сидя на корточках, аккуратно расстелила в прихожей тяжелый сырой коврик, потом притащила из ванной тазик с исходившей паром водой: пока горячая, как раз к моменту их возвращения остынет до приемлемой температуры; потом распрямилась, крикнула в сторону спальни:
- Мама, готово все!
Альфира Рамазановна вышла из своей комнаты, вертя в руках фонарик – проверяя; посмотрела на дочь:
- Ксан, переодень ветровку – сентипоновую одень. Телу должно быть тепло.
Девушка давно не спорила с матерью в мелочах – зачем?! Да и чувство благодарности подавляло это желание: Альфире Рамазановне пришлось выдержать солидный прессинг с того самого момента, как она, отложив шитье, пошла с дочерью гулять босиком вокруг дома.
Сначала их увидели из окна соседки, зачастив к Альфире и запугивая ее то грибком, то туберкулезом, то СПИДом, то сифилисом, который можно якобы подхватить с асфальта и детской площадки, по которой они гуляли: там же собаки гадят! Альфира сначала отшучивалась, потом стала резко обрывать охающих кумушек; одна отомстила – отказалась забирать почти дошитую юбку, сказав, что «сами заразные, поди и вещи все в инфекции!».
Потом женщина сходила с дочерью в магазин, в один из самых жарких дней, как раз перед Днем Здоровья, когда после дождей солнце давануло теплом и от луж, казалось, шел пар; мальчишки бегали по улице в одних футболках. Альфира надела собственноручно сшитое платье – желтое, очень легкое, почти девичье, а Оксанке отдала свой старый сарафан – тем более, что ростом они было похожи, и по размеру он жал совсем немного. Две голоногие женщины – молодая и очень средних лет, произвели в торговом центре фурор; их попробовал не пустить охранник сначала, намекая на то, что они пьяные – но Альфира, которая до надомного шитья работала юрисконсультом в фирме, выдала ему такую угрожающую тираду, что охрана ретировалась. А потом, когда уже они оплачивали продукты на кассе, старший администратор – полная хмурая женщина начала отчитывать Альфиру; мол, как же вам не стыдно, взрослая женщина, а босячите… Ходите, мол, босой в другой магазин, а нам такого не надо!
Мать от возмущения покраснела. Ее и без того, от природы смуглое лицо покраснело, волосы, которые Оксана уговорила ее распустить, растрепались. Альфира одним движением разорвала пакет с яйцами, уже оплаченными и… сыпанула штук пять на пол. Прямо под ноги себе и этой помпезной администраторше: мутные капли размазанного желтка залили и босые ступни Альфиры – но и черные «лодочки» тетки из магазина, и ее черные колготки. Та взвизгнула и шарахнулась, чуть не рухнув на своих каблуках.
- Извините меня, полорукую! – громко и жестко заявила женщина – Уронила случайно… Вот теперь ваш магазин грязнее, чем мои пятки. И запомните: я всегда буду к вам ходить. Всегда!!!

…Как она потом призналась, такая реакция была для не открытием. Сначала в разговорах дочери про босоножество они видела лишь забавную моду, озорство – но ощутив на своей шкуре непонятную ненависть и выслушав поток оскорблений, Альфира разозлилась. А характер у нее был тот, который она передала Оксане: добрый, открытый, но несгибаемый. И как раз в довершение ко всему из Казани приехал ее брат, дядя Тагир, которого Оксана видела раза три в своей жизни. Почему он сорвался с места именно сейчас, что, кроме внезапно нахлынувших родственных чувств, заставило его приехать – неизвестно. Он явился с ящиком яблок и груш, арбузом, банкой меда и они сели на кухне разговаривать – чай вместе с Оксаной попили быстро и лишь для приличия.

Девушка в своей комнате с тревогой вслушивалась в звуки из кухни: стену эту прорезала розетка, поэтому слышно было очень хорошо. Сначала говорили вполголоса, и дядя Тагир интересовался маминым здоровьем, потом разговор перешел на повышенные тона, стали слышны выкрики: «Сумасшедшая!», «Позоришь!», «Как ты додумалась?», а потом и вовсе разговаривающие перешли на татарский: в итоге родственник покинул дом через полчаса – красный от злости, с усами, вставшими торчком, забыл у них свои кожаные перчатки и не вернулся за ними…
Оксана побежала на кухню: спрашивать, что это было. Мать спокойно убирала со стола остатки еды – арбузные корки и огрызки фруктов. Поняв, что хочет услышать дочь, Альфира на миг обернулась к окну и смахнула с глаз слезинку – Оксана сделала вид, что не заметила этого! – а потом со вздохом сказала:
- Ну вот, меня и вычислили. Помнишь, супермаркет…Тетя Нана, которая мою родню знает, терапевт, нас с тобой там увидела и написала моим родственникам. Нет, но надо же! Вместо того, чтобы придти, сказать…
- Вот змея! – не выдержала девушка.
Мать слегка нахмурилась:
- Не говори так! Нана Егориевна – хороший врач, специалист. Просто… недопонимает. В-общем, в глазах моих дядек казанских я на старости лет выжила из ума.
Оксана тогда повисла на матери и расцеловала. Шутка ли: мать целиком и полностью на е стороне даже в таком, казалось бы, пустяшном деле.

Сейчас Альфира дождалась, когда дочка переоденет куртку и первая шагнула за порог. Яркая лампочка на площадке освещала серый пол. Закрывая дверь, Альфира заметила:
- Смотри-ка, сосед наш, Иван Алексеевич, даже харкать перестал…
- На пол, да?
- Да. Вечно, я слышала: пока от лифта идет, раза три харкнет. И на стену, и под ноги… А сейчас уже вон, неделю ничего.
- А меня уборщица видела, мам. Помнишь, недавно, когда я газету из ящика вытаскивала?
- Да.
- Ой, говорит, босая… Ты что, говорит, из дому убежала? Ну, я ей рассказала, что мы ходим. А она улыбается: ну, говорит, я вашу площадку тогда и лифт буду лучше мыть…
- Да уж. Если бы все так в доме… то и мыть не пришлось!


Снег лежал еще слабенький, на асфальтовой коже, под колесами авто, вокруг люком теплотрассы он стаял, а в других местах ровно-ровно покрывал землю; он приятно холодил ступни, пощипывал. Девушка, ощущая прилив радости, подпрыгнула перед дверями подъезда, разминая ноги, а Альфира задумчиво прошлась по газонной части, по окнами. В свете лампы под козырьком оказались необычайно четко видны ее следы: отпечатавшиеся до черной земли – как будто нарисованные тушью. Узкая пятка, крутой изгиб, хорошо очерченные пальцы; Оксана взвизгнула и пробежала рядом, потом сказала:
- Блин! Мама, а у тебя ноги красивее – смотри, у меня грубые какие отпечатки получаются!
- Ты просто топаешь – успокоила мать – и весишь, акселератка, даже чуть больше. Не комплексуй!


Они пошли вокруг дома, вокруг дремлющих, жмущихся к бокам проезда машин, их крыш, тронутых снегом; шли неторопливо, смакуя ощущение холода – не злого, кусающего, а скорее, щекочущего. Завернули за угол; там недавно реконструировали детский садик, отчего все сначала перерыли а потом, заровняв, засыпали землей под посадки: но посадить ничего не успели. Идти по ровному полю было еще приятнее, не успевшая промерзнуть земля пружинила под ногами. А тут и луч фонаря Альфиры осветил черную прогалину; Оксана побежала туда и завопила, притопывая:
- Ма, а тут тепло! Реально тепло идет!
- Там теплотрасса.
- А-а… Тут земля мягкая…
Девушка стала скакать с разогретой земли на снег и обратно; с размякшей глины на белое – голые ступни ее покрылись коричневым, тут же смываемом снежной купелью. Альфира с улыбкой смотрела на это.
Они еще погуляли по задам их жома, потом прошли по детской площадке – девушка прыгала по деревянным горкам-лесенками из пеньков, а потом Альфира сказала «Ну, хорош на сегодня! Ноги замерзают…»
Они рванули домой, бегом. Не от того, что терпеть холод было нестерпимо; нет, просто почему-то к концу этих прогулок – раньше более продолжительных, в организм выплескивалась мощная струя адреналина, резкая, будоражащая: хотелось прыгать, орать, размахивать руками. Альфира начала после этих прогулок делать гимнастику, чтобы дать выход этому незнакомому раньше, приливу энергии…

А сейчас это сыграло злую шутку, но не с ними. У подъезда покачивались две фигуры: какими-то очень нетрезвые девчонки на высоких каблуках, в турецких дубленках; одна рылась в сумке, что-то разыскивая и бормоча: «Да ну нах, не подходит… Че я, дура?», а вторая таким же сонным голосом бубнила: «Слышь, мож не тот подъезд, а? Или дом не тот?». Вылетевшие из темноты детской площадки Альфира и Оксана застали девок врасплох. Чтобы не слепить людям глаза, мать Оксаны опустила фонарик и тот… осветил их босые ноги, мокрые и кое-где измазанные глиной теплотрассы.
Даже в сумраке было видно, как обе дыдлы побледнели. Выпучили густо намазанные косметикой глаза. Потом одна заорала:
- Ритка, бежим отсюдова! Это секта!!!
Ни Оксана, ни Альфира не успели ничего сказать: обе модницы рванулись прочь, грохоча каблуками об асфальт и матерясь на ходу. Переглянувшись, мать и дочь расхохотались.
- Мам – спросила в лифте Оксана – Ну, почему они все за это на нас наезжают?! Ведь мы ничего плохого не делаем…
- На необычных… на тех, кто непохож на других, всегда наезжают, Ксан – тихо ответила мать – как и на вашего директора. Вот поэтому мы с Рафой и уехали из Челнов. Там родственники бы житься не дали… Как дядя Тагир!- Ага. Мам, а ведь этот портал интернетный убрал всю гадость про директора! И ему извинения принес!
- Вот и здорово…
Пропуская дочь вперед, Альфира скомандовала:
- Давай, мой лапки быстро… И будем чай с медом пить. Что пропадать добру? А я пока в тазик встану.
Вытерев ноги о сырой половик, а потом встав ими в таз с горячей водой, Альфира прислонилась к стенке и прикрыла глаза. Очень коротко, лишь на миг, ей привиделся тот самый бульдозер Рафаила и нагретая на кожухе двигателя меховая кошма, куда она прячет свои залубеневшие от бега по снежным полям, ступни…
User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Nov 28 2013, 09:48 AM
Сообщение #155


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



ЭПИЛОГИ.
Ясноукова Валерия.


Валерия свою тетку почти никогда не видела. Точнее, на каких-то семейных торжествах, в ресторане: не любившая готовить, устраивала все это там. Помнила сквозь звон бокалов и лязг вилок, сквозь захлебывающиеся, кажущиеся неестественными, смешки, ментоловый сигаретный дым и какие-то диковатые пляски между столов буквой «П» - помнила невысокую женщину, с рыжеватыми волосами, убранными чаще всего в конский хвост. И чаще всего она была в какой-то темно-синей форме, приходила позже всех, сидела недолго… Видимо, пафосные материны торжества были ей не по душе.
И вот сейчас она в форме и явилась. Пальтишко с погонами, черные демисезонные сапоги с квадратными каблуками… Сказала, улыбнувшись своим немножечко квадратным, жестковатым лицом:
- Привет. Я тетя Лена, помнишь меня?
- А-а… Да! Проходите!
Глядя, как она раздергивает «молнию» сапога на полной, как и у матери, икре, Валерия спросила:
- Вам тапочки дать? У нас полы не…
- Не надо. Я босиком люблю – отозвалась та и это цепануло Валерию.
Гостья помыла руки; Лера ждала уже ее на кухне и пыталась справиться с кофейным аппаратом. Женщина мягко отстранила ее, положила на стол пакет с овсяным печеньем:
- Ты не суетесь, Лер. Чаю попьем, и все… Мама звонила?
- Не-а… так она сегодня задержится. Аврал.
- Ничего. Поавралит и придет.
Шурша по-крестьянски широкими ступнями, обтянутыми коричневыми колготами по ламинату их кухни, тетя Лена зачем-то проверила холодильник, заглянула в кастрюлю на плите.
- Вы чего-то ищете? – недоуменно спросила Лера.
Тетка вздохнула; сняла с широких полных плечи китель, обнаружив форменную голубую рубашку с погонами, скомкала в руках:
- Котлеты-полуфабрикаты, салат из кулинарии, пюре из пакета… Ты всем эти питаешься?
- Ну, а че? Там еще пицца есть, мать купила…
- Пицца… - передразнила тетя Лена и сунула в руки Леры китель – Брось там на вешалку куда-нибудь…
Когда та пришла, тетка уже заварила чай, присела. Лера обратила внимание на ее руки – красноватые у запястий, в цыпках, а ногти хоть и аккуратно, но коротко острижены.
- Бабуля-то как? – спросила тетя Лена, наливая ей кипяток.
- В больнице… Она совсем больная стала. Поэтому никто не готовит.
- А ты?!
- Я не умею…
- Ясно.

…Она распустила свой «конский хвост», показав каштаново-рыжие пряди, чуть-чуть тронутые сединой у основания; еще что-то поспрашивала, но как-то иначе, чем мать: небрежно, особо не залезая в душу. Потом послышался скрежет замка в двери; женщина отложила недоеденное печенье и подалась к Валерии. Забавно сморщив свой картотечный нос, она прошептала:
- Мы сейчас тебя отсюда отправим, и чтобы мы не говорили – не выходи, поняла?! Обещаешь?
Заинтригованная Лера только кивнула и с печеньем во рту убежала к себе. Но успела мелькнуть перед глазами пришедшей матери:
- Опять босая! – рявкнула та, сходу набирая обычный крикливый тембр до упора невидимого регулятора – Тапки одень, сколько раз говорить! Босячка чертова, бестолочь!
- Анютка, не кричи – ответила из кухни тетя Лена – Я тоже тут без тапок сижу… Иди сюда.
Лера, конечно, прислушивалась. Но мать задвинула стеклянную дверь на кухню, впридачу девушку отделяла от разговора пустующая комната бабки. Она даже не расслышала первых слов тетки:
- …дружкам, Гяуллиным, дали по году. Условно.
- Господи, а ты-то откуда…
- Мать Ивана в нашей бригаде работает. Много дали, потому, что сумма кражи большая. Да больше разбили, чем украли: а спиртное элитное.

…Дверь раскрылась сама. Толчком. Как будто ее хотели вышибить, но пожалели изумрудное стекло в филенке. На пороге стояла мать; какая-то взлохмаченная, с рассыпавшейся прической, горящим лицом. Она уперлась глазами в Леру, которая как раз подравнивала ногти на ногах и застыла в изумлении с маникюрными ножничками в руках.
- Ты… в самом деле хочешь уехать, пожить у ней? – мать в гневе даже не назвала имени своей двоюродной сестры, просто ткнув пальцем за спину.
Лера все моментально сообразила. Дурой она точно никогда не была! Уронила ножнички:
- Да!
- Ты… Ты поедешь в этот сарай с сортиром на улице?!
- Ира, у меня давно уже канализация и теплый туалет – сказала сзади тетка, но ни мать, ни Лера этого не расслышали.
- Да!!! – закричала девушка, вскакивая с тахты – Достала ты меня уже своими правилами! Я просто жить хочу! Хоть в сарае, понятно?!
Мать тихо ахнула и всплеснула руками; да так и застыла. Тогда тетка отодвинула ее плечом, прошла вперед; Лере сквозь зубы процедила:
- Не истери и одевайся спокойно. Возьми только то, что нужно для школы и чтобы ходить. Все остальное потом привезу…
…а потом обернулась к матери:
- Аня, не чапай беду! Я свою тоже довела до того, что та сбежала – и ты знаешь, чем это кончилось… Вы тут загрызете друг друга, а у тебя мать еще слегла. Ты бы в больницу сходила, там… там тяжело все, мне звонили. Всё! Поживет у меня до весны, все наладится.
Лера притихла: она знала, что тетка говорила о своей дочери, которая вроде как увлеклась наркотиками, участвовала в грабеже; потом ее с трудом отмазали и положили в клинику. Вроде как с трудом вылечили, но живет она сейчас отдельно, с каким-то парнем и, конечно же, отношений с матерью почти не поддерживает. У тетки тоже был свой «скелет в шкафу»…

Невидящими глазами посмотрев на родственницу, мать обернулась, и хрустя тугой офисной блузкой, пошла к себе; по пути махнула рукой – мол, берите, что хотите…

На улице, в промозглости серого дня, а точнее – уже нарождающихся сумерек, их ждала ослепительно желтая «четверка», как будто яичным желтком вымазанная. Она смотрелась чересчур нарядно и, наверно, лучше даже стоящего рядом «БМВ» цвета «голубой металлик», если бы не следы ржавчины на порогах, на выступах крыльев и не вмятина на боку… Тетя Лена открыла ключом дверь, села, вторую дверь открыла изнутри – девушке.
- Садись в мою старушку. Погоди, сейчас открою – сумки на заднее сиденье. Да прямо на него, чего тут я только не возила.
Лера села рядом, слегка нахохлившись. То, что она давно вынашивала внутри и планировала, все-таки случилось. Произошло. Как-то слишком быстро и просто… Она думала, что это будет романтично, со скандалом и битьем посуды или выбрасыванием вещей с балкона… Нет. Ничего не было. Хмурая мать даже сама тщательно собрала теплые вещи. Видимо, поняла неизбежность происходящего.
Женщина повернула ключ в замке зажигания, мотор заработал хрипло; выжала сцеплении и газ, автомобиль тронулся, увозя Леру от подъезда ее элитного дома. Тетя Лена спросила мимоходом:
- Куришь?
- Ну… покуриваю иногда.
- Я тебе дам такой пластырь антиникотиновый – пообещала она – Помогает. Захочешь, бросишь…
- А если не получится?
- Это тебе решать. Но дома – ни за что, договорились?
Лера, смотря в серую дымку в ветровом стекле, в расплывающиеся огни машин, все хотела спросить: а что у тетки, и правда, деревенский дом? А какой?!
Но та угадала ее мысли.
- В-общем, так… Дом у меня нормальный, кирпичный, на два хозяина. Сосед хороший мужик, он стрелочник на станции. Не пьет. Хозяйство держим общее, на его половине: там куры, две свинки и коза…
- Она бодается?!
- Манюня? Не-ет… Она добрая. Тебе понравится. Беленькая. Ну, что еще? Туалет сделали, баня во дворе. Там горячая вода подведена, но и печка есть. Я, например, парюсь каждую неделю. А потом из парилки – и в снег…
У Леры захватило дух.
- Голой, да?!
- Так там ольхи растут, не видно ничего… - засмеялась та – Конечно. Знаешь, как здорово! Я по хозяйству сама управляюсь, ни и жена Ивана Дмитрича помогает. Если сможешь, тоже подключишься. Кур покормить, почистить, если что… свинью. Козу, конечно, не умеешь доить?
- Не-а…
- Научишься. Зато козья молоко… Ну, сама попробуешь.
Лера молчала. Машина выскочила на загородное шоссе: тетка жила в поселке, километрах в двадцати. По обеим сторонам шоссе темным ущельем сдвинулся лес.
- Ты не переживай… Маршрутка у нас ходит, и электричка рядом. Я тебе льготный оформлю, будешь почти бесплатно ездить. В электричке хорошо, утром никто не толкается, по большей части спят все… Тоже, может, будешь подремывать.

Тетка мельком глянула на молчащую девушку. Включила печку: Лера из чувства протеста вышла из дому в сланцах. Смотря на дорогу, внимательно, нахмурившись, Лена сказала:
- И… полная свобода. Только Гяуллиных не таскай. Они на учете, и головы у них пустые. А с девчонками хоть на ночь оставайтесь – у меня чердак теплый, там матрасы лежат и пол крашеный.
Наконец, Лера отозвалась. Задала только один вопрос:
- Теть Лена, а босиком-то можно будет ходить? Ну, там по городу и вообще…
Та усмехнулась широко:
- Да ходи ты, кто тебе мешает! Я сама иногда зимой к колодцу, за артезианской водой так и иду. А летом – так вообще сам Бог велел. Ноги будешь вытирать и все.
- Вау!
- «Вау» тебе… Лера, только это все, если за учебу возьмешься. А то тебе двойка в четверти, мне сказали, светит…
- Возьмусь… исправлю…
Она отвечала это не ей - скорее, самой себе. А машина мчалась, подпрыгивая на дорожном полотне, поскрипывая старым кузовом. Кузов старый, а жизнь новая…
Какая она будет? Лера не знала. Но была рада, что все прошлое – закончилось.

User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Nov 28 2013, 01:44 PM
Сообщение #156


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



ЭПИЛОГИ.
Федорова Лилия.


На выходе из школы, на ступенях ее, которые существенно изменились: кривоватые их плоскости, продавленные не одним поколением школяров, обрели рельефность серого гранита, благородную матовость, удачно контрастирующую с резиновыми ковриками сбоку, положенными на случай скорых морозов – а Городок уже два раза засыпало снежной крупкой, которая, впрочем, уже к полудню превращалась в жалкие потеки и лужицы, а к вечеру испарялась, оставляя сухой, холодный асфальт с кучками иссохших веточек, листьев, пыли… Да, именно тут, завязывая шарфик, Лиля Федорова изумилась:
- Нефига себе! Шиллерша-то, прикинь… вообще, добрая такая стала! Вообще!!! Я ей говорю, что у меня в сборнике по ЕГЭ не так написано, а она: ну, может ошибка… да когда такое было?!
- Никогда – покорно согласился Руднев, задумчиво спускаясь со ступенек вроде бы и рядом с ней, но все равно – чуть поодаль.
- Не, Шиллерша капец изменилась… Ты видел, в какой она юбке вчера пришла?! Обалдеть, с какими, блин, птицами… типа райскими.
- Это Сирин, птица такая. Птица счастья.
- А ты откуда знаешь?
- Иванов сказал… А ты ее все «Шиллершей» называешь?
- Ну да… а че?
- Ну, Наташка говорит, что эта… - парень замялся, не зная, как сказать – совет старшеклассников, ты же знаешь…
- И что?!
- Ну, короче, решение у них было, погоняла обидные для преподов эта, забыть. Что-нибудь такое изобрести. Типа лучше.

Лиля не удивилась. Она с интересом посмотрела на недоделанную стальную стойку за зданием школы: Ковалев говорил, тут будет плазменный экран, который будет желать всем, кто подходит утром, успешного дня; да, Совет стал реальной силой, говорят. Вызвали «на ковер» Благовецкого и прочистили ему мозги так, что он два дня по стеночке ходил! И про списывание постановили… Она не стала комментировать слова Руднева, только спросила с интересом:
- Вот, а ей какое… погоняло, то есть?
- Елена Прекрасная.
- О-о… Круто. Елена прекрасная. Да уж…
- Между прочим – с какой-то невысказанной, тщательно смазанной голосом обидой заметил парень – Она ништяк выглядит сейчас. Вон, физик ей комплименты делает, знаешь… Короче, она уже не та, что эта... Не такая.

Они еще немного пообсуждали метаморфозу завуча, которая на первом своем уроке после открытия школы умудрилась перепутать все на свете, косинус с тангенсом и наверно посчитать в уме сумму двузначных чисел – чем ввела в ступор весь класс! – а все потом, что в первый раз в жизни вела урок в новом облике; легкая цветастая кофточка, голубые джинсы, оставлявшие голыми ступни… Елена Владимировна, сменившая по такому случаю и очки, с черных роговых на модные, без оправы, вела урок босиком, и это, вероятно, напрочь отключило какие-то части ее мозга, отвечавшие за математическую точность! Придя к выводу, что Шиллер уже совсем не «Шиллерша», а просто «Елена" или же все-таки «Елена Прекрасная», забывшая свое любимое: «Ученику положено почаще молчать!», ребята простились у спуска улицы – она уходила к торговому центру, а Рудневу нужно было в микрорайон.
Перед прощанием Федорова поинтересовалась:
- Слушай… а ты сейчас босиком не бегаешь? Ну, как это, как Михайловская, по утрам?
- Нет. Снега жду. Так… так прикольнее будет.
- Вот и мне… – призналась Лиля – Неохота… Хочется все-таки так реально, на снег…. Ну, пока!
- До завтра!

Лиля же еще почти час бродила по магазину, выбирая лак для ногтей: палитра цветов на их ногтях теперь изменилась, и педикюр стали делать даже те, кто о его существовании раньше только догадывался, та же Грибова. Правда, на витринных россыпях Лиля себе подходящего цвета не нашла и решила вечером проконсультироваться с мамой.
С этой мыслью она и вышла из ТЦ, направилась через автостоянку – домой. Шла немного рассеянно, думая о своем, фоном воспринимая очень солнечный и холодный день – один из таких, которые четко предвещают безоговорочный приход зимы, но почему-то медлят дать настоящий белый и пушистый покров ее, первый не липкий и недолговечный, а сухой и настоящий снег. Шла, и потом заметила какую-то невысокую женщину в темных непроницаемых очках, черном плащике; коротко стриженую – бродившую по стоянке, между автомобилей. Собственно, вряд ли Лиля обратила на нее внимание, если бы с изумлением не заметила, что женщина идет, сосредоточенно смотря себе под ноги. И не просто так, а под босые ноги: да, белея незагоревшими икрами, она с опаской ставила маленькие белые ступни на серый, наверняка промерзший асфальт этого стояночного пространства.
- МАМА!!! ТЫ ЧТО?!
Это писк вырвался из Федоровой, как сжатый газ или сифонного баллончика. Женщина съежилась, замерла, начала испуганно оглядываться; Лиля подлетела к ней – черная, крепенькая, в оранжевой дутой курточке и джинсах, как солнышко, упавшее сюда из летнего дня…
Немая сцена. Лиля шевелила губами, проговаривая про себя то, что она видит и не в силах поверить, а Эльвира Алексеевна замерла на месте. Потом сняла очки растерянно, потом – поспешно, испуганно нацепила их на маленький нос и пролепетала едва слышно:
- Да я… привет! Я тут решила… как это вы, понять… вот.
- Мама! – возопила Лиля – Да ты ж простудишься! У тебя же почки!!! Ой… то есть ты, блин, круто. А ты че, не на машине?
Эльвира еще раз огляделась: нет. Никто не гнался за ними, не столпился вокруг, только парень-грузчик, говоривший по телефону у крылечка служебного входа – молодой, лохматый, с интересом смотрел на них. Эльвира Алексеевна слабо улыбнулась.
- Да я вот за продуктами приехала… колготки в магазине сняла и решила проверить, как вы… как-то так. Вдруг!
Лиля вдруг рассмеялась. Шок от увиденного был столь сильным, что даже уши слегка заложило. Она вдруг зачем-то взяла мать за руку, как подругу – ободряюще:
- Мам… так ты купила?!
- Да. Вон, в машине.
- Ну, тогда поедем домой.
- Нет, я пойду… нам же недалеко – странным, чужим голосом проговорила Эльвира Алексеевна.
- Пойдем… пешком, да? О! погоди.
Теперь Лиля метнулась к их беленькому «ниссану», открыла его, плюхнулась на сиденье и начала стаскивать с ног большие, уже «зимние» кроссовки. Эльвира тут же оказалась рядом, воскликнула:
- Но тебе-то зачем! Ты же простудишься!
- А ты?!
- А я… ой, господи! Ну, я – это я…
- Мам, кончай, блин! Глупости это…

И вот они шли обратно, среди домов, к своему; и то верно, ведь от торгового центра до подъезда было метров двести пешком, а если на машине, то раза в полтора больше, объезжая дворами; и сколько Лиля себя помнила, мать всегда преодолевала это расстояние непременно за рулем и в магазин одевалась, как на званый ужин, и вообще… они шли по растрескавшемуся асфальту, по коричнево-черной мерзлой земле, мимо детских площадок и лавочек, оставляя позади замиравших в испуге мамаш, хмурящихся – от полного непонимания, суровых мужиков, заканчивавших день традиционным пивом, мимо рядов автомобилей во дворах – чьи владельцы так же, как и Эльвира Алексеевна, не мылили себе передвижения кроме как в водительском кресле.
Да было холодновато. Все-таки температура уже держалась минусовая, хоть и только-только отлепившаяся от нулевого деления термометра; жесткая была земля, неласковая, обжигавшая голые подошвы. Лиля зачарованно смотрела на маленькие ступни своей матери, без всякого лака на ногтях. Смотрела, как будто впервые увидела.
И потом спросила с облегчением:
- Во! Мам, слушай, а давай на ногах в один цвет ногти покрасим, а? Тебе какой цвет нравится?!

У самого их подъезда раздавалось равномерное, даже мелодичное шарканье сухих веток об асфальтовый панцирь. Как будто машущий метлой держал в руках не ее, примитивное изделие номер какой-то-там по ГОСТу, а скрипку Страдивари. Лиля знала этого человека: их дворник Иван. Как и его имя, стопроцентно русский, откуда-то из пригорода – приезжал он первой электричкой, Лиля знала, и первый час работы не мог справиться с зевотой. Крупный, квадратный, рыжебородый и голубоглазый, он всегда смотрел на жильцов насуплено – да что и греха таить. Часть из них кидала ему окурки чуть ли под метлу – ну ведь он дворник, значит, это его обязанности, убирать за всеми! – а другая часть воровато бросала в кусты кулечки с мусором, проворонив утреннюю машину. Вот и сейчас он хмуро окинул глазами маму с дочкой, потом отвернулся, а затем снова вскинул на них глаза: они осветились, круглое лицо с рыжей каймой заиграло, тоже блеснуло хитроватой улыбкой; Иван прогудел:
- Вот оно как… Закаляетесь, что ли?
Мать дворника не жаловала. И работает медленно, и заметила – из окна! - как он зимой отхлебнул пару раз из водочной бутылочки, заткнутой пробкой из газетного клочка. А это уже криминал. Но тут вдруг мать… разулыбалась:
- Да, Иван Юрьич… вот, снега не дождались.
Дворник остановился. Метла его замерла строго в вертикальном положении, как винтовка часового на посту номер один. Он еще раз внимательно оглядел двух босых женщин, спокойно стоящих на выметенном им участке двора, усмехнулся:
- Добре… Лапки у вас хорошие, главное, не переборщить. А вы Эльвира Алексевна, первый раз чтой-то…
Мать посмотрела на Лилию. Только тут сняла с себя очки:
- Ой, ничего не видено… Да у дочери вся школа так ходит. Вот я и решила, попробовать, как это!
- И как?
- Здорово! Только холодно – с вызовом ответила Эльвира, косясь на замершую дочь.
Рыжая борода снова пришла в движение:
- А у меня бальзам есть, Эльвира Алесевна... Пантовый, от тестя, с Алтая. Очень хорошо для иммунитета. Могу угостить.
Угостить? Он что, в гости зайдет? Слушая их разговор, Лиля чуть не выронила тяжелый пакет с продуктами. Дворник?! К ним? Мать даже сантехников боялась, считая их законченными алкоголиками и ожидая только худшего от визита.
- Заходите, Иван Юрьич – проговорила Эльвира с неожиданной бесшабашностью – как закончите, так и заходите…
Они поднимались по ступеням подъезда их старой "хрушевки": холодным, темно-серым, заскорузлым от небрежной уборки с хлоркой. Таким же, как раньше были у них в школе. И перед самой дверь Лиля вдруг загородила матери дорогу, сжимая обеими руками пакет; прижалась к двери спиной, выдохнула:
- Мам, ты как?!
Эльвира Алексевна медленно расстегнула плащик. Приподняла одну ногу, посмотрела на голую подошву, покрытую равномерным серо-коричневым слоем. Мизинцем сковырнула прилипшую к пятке бумажку, остаток окурка. И, сия, объявила?
- Если честно… думала, умру! Но ничего. Пойдем, есть хочется неимоверно!
В открытую форточку окна на лестничной клетке лился успокаивающий, равномерный посвист метлы.



User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Nov 28 2013, 01:58 PM
Сообщение #157


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



ЭПИЛОГИ.
Татьяна Арнольди, Липперт Вадим.


…Так получилось, что их вагон, последний вагон электрички, остановился там, где и перрон закончился; Вадим, поняв это, первый спрыгнул на гравий и буквально подхватил на руки Таню. Они на миг коснулись лицами, и он на миг дольше, чем нужно, задержал ее в объятиях. Но девушка не сопротивлялась.
Поскальзываясь на круглых камнях, они выбрались на перрон, засыпанный крупным, хоть и слежавшимся гравием; Таня тут же опустилась на скамейку:
- Ну, что, разуваемся?
- Давай!
Они занялись этим делом: снимали кроссовки, носки, подворачивали штанины… Девушка подняла голову и обомлела: электричка, видимо, сдерживаемая светофором – в этом месте был разъезд на мост, все еще стояло, в окнах прилепились к стеклам носы детей, несколько изумленных и испуганных лиц взрослых, какая-то бабка.
- О-ба! Смотри, как пялятся!
Липперт тоже поднял голову, а девушка по-хулигански задрала еще не испачканные, розовые подошвы и одновременно показала язык; тут же раздался гудок, эти лица дернулись и поплыли прочь – вереницей.
Таня засмеялась:
- Да-а… если бы они еще видели, что мы тут собираемся делать!
Вадим не сразу ответил. Упаковав свою и танину обувь в рюкзачок, он закинул его за спину, тревожно спросил:
- Тань, тебе Матильда точно вчера после тренировки сказала, что можно?
- Ну, буду я тебе врать, да?
Она даже вроде как обиделась и надула губы; но это у нее плохо получалось – и она сама знала, и Вадим. Он только ласково погладил ее по плечу, обтянутому курткой:
- Ну, ладно… Но полезешь второй. На страховке, о-кей?
- О-кей.
«Альпинистская стена» появилась в спортзале три недели назад – ну, около того. Сначала отбоя мот желающих не было; но суровая Матильда отсеяла всех, кто хоть один раз шлепался на маты со второй-третьей попытки. Как ни странно, но лучшими лазальщиками оказались тяжеловатый Липперт, очень ловкий Ильнур и записные красавицы: Рита Галиева и Лиза Крутилова. Их тонкие, гибкие ступни с длинными пальцами прирожденных охотниц оказались не такими изнеженными, как можно было подумать; а Крутилова с гордостью призналась, что дома у нее две коробки – одна с крупным гравием, а вторая с со старательно собранными… пробками от пивных бутылок. И девушка каждое утро по полчаса топчется на этом покрытии, перетерпев и первые царапины, и первый ужас перед болью. Зато на стену она взобралась после Вадима, до самого потолка; а тот, вдруг схулиганив, нацарапал на побелке свое имя, за что Матильде пришлось его гонять вверх с кисточкой, обмакнутой в водоэмульсионку: замазывать. Бедолаге пришлось держать кисть в зубах…
Неплохие результаты показала гибкая Гульнара, конечно же – кореянка Чен и Таня Арнольди. Вот ее Вадим и решил взять на «покорение скал».
- А если нас заметят? – спросила Таня, глядя на ожидающее их препятствие.
- Да тут все альпики тренируются. Начинающие. Ты что, боишься?
- Вот еще!!!
- Ладно, пойдем…
Они спустились с перрона и пошли по утоптанной гравийной дорожке; но потом та свернула к остановке, а им пришлось продираться сквозь чащу невысоких, но колючих кустов…

Голубое небо середины октября, уже пару раз присыпавшее город снежком и тут же согнавшее его нулевой или даже плюсовой температурой, поднималось над утесом. Здесь линия электрички огибала знаменитые Обские щёки: да, да, именно так в старину называли скалы, врезающиеся своими уступами в русло рек. Эти «щёки» при прокладке дороги взрывали динамитом, корежили мощными бульдозерами; их молотили кирками голодные и оборванные узники ГУЛАГа и немецкие военнопленные. То, что удалось отвоевать у природы, дало пространство для шоссе и железной дороги – но некоторые уступи не поддались. Голые, торчащие камнями, складчатые, со следами чешуйчатых кремниевых одежек, эти скалы торчали над ними, поднимаясь на высоту трехэтажного дома. Не страшно, но впечатляло.

…Они добрались до начала скальной осыпи; в голые ступни врезались даже не щебневые обломки, острые квадратные отколы скал. Вадим внимательно глянул на девушку, потом решительно присел на корточки:
- Дай ногу… правую!
- Да ладно тебе!
- Дай, говорю!
С замиранием сердца она поставила босую ступню на его джинсовое колено. Юноша тщательно смазал кремом, известным, как «Спасатель», ее щиколотку справа: она уже умудрилась ссадить ее о камень. Поднял голову, серьезно сказал:
- Тань, золотое правило – ногу поставила, пощупала. Шатается – не шатается! Только потом переносишь центр тяжести…
- Хорошо…


Он полез впереди. С Таней его связывала прочная альпинистская веревка, пока еще не пригодившаяся; и хотя особой нужды в том не было – под ступни буквально лезли уже выдолбленные, опробованные другими ямки и порожки. Да, лезть босиком было больновато, но зато он уверенней ощущал этот суровый камень, да и девушка тоже.
Забравшись примерно метра на четыре, он глянул вниз, крепко вогнав отцовский ледоруб в расщелину; Таня пыхтела внизу. Ее кудрявая головка выделялась на фоне коричнево-желтых, ярких, словно из ковбойского фильма про какую-нибудь Неваду, фильма. Емцу на секунду стало ее жалко, а потом… а потом он с благодарностью подумал, что и она вырвала его из этого полусонного состояния, в котором он пребывал. Эта «альпинистская стенка» в спортзале, пробежки по утрам, босиком по хрустящим ото льда ночным лужицам; упорная зубрежка английского вместо сидения в сетевых "болталках" и даже азартная колка дров на его даче, по колено в свежей стружке и опилках – все было элементом преодоления.

- Тань, ты как?
- Норм… - прохрипела та.
Вадим полез вверх, следя, чтобы веревка не натягивалась; здесь лицо уже обжигал холодный ветер, и не только лицо – даже пальцы в обрезанных кожаных перчатках, но разгоряченные ноги этого не ощущали. Он вспомнил, как впервые его мать увидела Татьяну; и даже не удивилась тому, что девушка заявилась к нему в слякотный день с кроссовками в руках и сразу же пошла в ванную. Потом мать Липперта, крепкая, поджарая шатенка с такими же кудрявыми – как у «новой Тани»! – волосами, шепнула ему:
- Боже, какая пластичная девушка! Пригласи ее в наш танцевальный театр, Вадя…
Он уже знал семейную драму Арнольди, посидев у нее в гостях и листая вместе с мамой их семейный альбом. Предок девушки, известный сибирский архитектор Арнольди, делал проект Томского университета; был расстрелян большевиками в 22-м, а в 39-м – и его сын, Танин дед. Но, несмотря на удары судьбы, семья гнулась, но не ломалась; каждый раз рождались мальчишки – упорные, злые в работе мужики, несшие фамилию ткача-еврея из польского Лодзи, как знамя. А отца Татьяны посадили уже в советское время, за диссидентство; потом выпустили, он уехал в 74-м в Израиль, хотел перевезти семью, да не успел – погиб в какой-то вооруженной стычке с арабами. Мать, урожденная Голубкова, не стала менять фамилию на «русскую»: так, отгороженная бытовым антисемитизмом, эта семья и выживала.
Да, и мать у не простенькая, без понтов – халатик недорогой, по дому тоже ходит босиком, по коврикам и пестрым дорожкам, показывает розовые пятки… как девочка. Она даже ниже Тани по росту!.
В этот момент снизу раздался вскрик и веревка натянулась. Она стиснула пояс Вадима, тот уцепился за ледоруб; жесткий трос резал ступню сбоку, но юноша стиснул зубы, выкрикнув: «Держись! Целяйся как-нить!».
Посмотреть, что там, никак не удавалось. До него доносился шум с шоссе, нарастал грохот поезда, грузового, и конечно, он сейчас заревет перед мостом… Заревел, как раненый слон; только бы она не испугалась! Не свалилась. И в тот момент, когда он уже кричал внутри, слабея – мол, только не это! – веревка ослабла.
Вадим прилип к стене, переводя дух. А через пять минут повернул голову: рядом показалась светло-русая танькина голова. Пальцы ободраны. А на коленках – ссадины, как от когтей тигра; он вспомнил эти худенькие коленки с кровоточащими ранками от острых, вылезших из разломанной парты, шурупов.
- Фигня – беззаботно, хоть и через тяжелое дыхание, сообщила Таня – Ну, там все-таки камень отвалился… Давай, лезь! Немного осталось.

На травянистый край, резко обрывавшийся вниз, они вылезли животами, жадно хватая морозный воздух. И даже не сразу поднялись. А когда поднялись, сели на этом краю, свесив босые исцарапанные ноги; Таня достала из рюкзачка термос с горячим чаем. Пили, обжигаясь.

Холодное небо равнодушно смотрело на них, вниз втягивался на мост эшелон с грязными, облезлыми цистернами; шоссе стояло в пробке. Сквозь дымку поблескивала оснеженными краями чаша каменного карьера, и за ней – все-таки видна была полоска большой реки.
Преодолели.
- Помнишь, у Стругацких? – тихо проговорила Арнольди – Ну, в этом, в «Пикнике на обочине»?
- Да, а что там?
- Ну, когда они эту зону инопланетную прошли, там шар… который желания исполняет?
- Ага!
- И этот, главный герой который, он ведь может попросить все для себя… А он подходит и кричит: «Счастья! Всем! Кто сколько захочет!» И пусть никто не уйдет обиженным! Помнишь?
- Да. И пусть никто не уйдет обиженным – эхом повторил Вадим – Дай сюда ноги… снова.
Она подчинилась, села поперек. Он мазал спасателем ее вздрагивающие, бронзового цвета тонкие ступни, длинные, слегка приплюснутые пальцы с ровными ногтями. Потом решительно задрал на себе свитер и спрятал их под него; прижал к майке на животе. Сурово сказал:
- Хорош. Во-первых, спускать будем не тут – это еще опаснее. А во-вторых, обуемся. Ты реально замерзла.
- Нет…
- Не спорь, Таня.
Она рассеянно смотрела в эту дымку. А е ступни все подрагивали, все толкались пятками в его тело. И внезапно Вадим, голосом, в котором такой же порванной струной билось напряжение, выдавил:
- А ведь знаешь, Тань… Я ведь тебя люблю. Очень!
Опустим занавес над этой сценой, читатель.

User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Nov 28 2013, 02:49 PM
Сообщение #158


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



ЭПИЛОГИ.
Крутилова Елизавета.


Остап Семенович уже в машине понял, как крупно он просчитался: взял не тут папку. Ну, надо же! Ему нужен свежий отчет, а он с какого-то перепугу ухватил со стола прошлогодний. Ни на что времени не хватает, даже за своим столом следить… Ну, и секретарша тоже. Тоже хороша!
Развернув свой красный джип почти на самом конце двойной сплошной – и даже метрах в трех от ее окончания, черт с ними, со штрафами! – отец Лизы Крутиловой погнал машину обратно в банк. В конце концов, конечно, он сейчас потратит время на пробки, но ведь и оставлять нельзя все это так нельзя! Он должен проверить отчет к утру…

Он не ошибся: обратная дорога в офис банка у педуниверситета, по узкой дороге, забитой спешащими отсюда автомобилями, заняла как раз час. Уже нагоняло сумерки; стоя у освещенного подъезда и пританцовывая от нетерпения, он нажал кнопку вызова: после сдачи на охрану тут и его пустили бы только после детального осмотра. Ну, вот и пусть осматривают. В мониторе у охранников видел востроносый, с копченым лицом, мужичок лет сорока, в дубленке и меховой кепке. Что-то долго рассматривают… Динамик отозвался:
- Остап Семенович, что-то случилось?
- Случилось – буркнуло он – Я важные бумаги забыл. Открывайте! - к его несказанному удивлению, замок не щелкнул. Он недоумевая, вслушивался в тишину.
- Остап Семенович, а можно завтра забрать… Мы уже сдали на пульт.
- Какой пульт? – фальцетом возопил начальник банковского отделения – Вы че?! Вы же сами открываете?
- Ну, а точно нужно…
Вспомним, кто сегодня дежурит, банкир проскрежетал:
- Доживём, шутки шутить будешь – уволю! Открывай немедленно!
Дверь все-таки клацнула. Сердитый Остап вошел в клиентский зал, скупо освещенный ночным освещением; охранники – молодой Серега Дивеев и пожилой, коренастый Матвеич, стояли навытяжку. Банкир озирался:
- У вас тут… все в порядке?!
- Так точно, Остап Семенович!
- Кто-то еще есть?!
- Ну, уборщица есть, как обычно, она в восемь приходит…
Он принюхался. Да нет, вроде алкоголем не пахнет; зачем-то поправил картонную фигуру стройной блондинки, приглашающую делать вклады…
- Что-то лица у вас странные, ребята – процедил он – Ладно.
Он пошел к себе, на второй этаж, а охранники переглянулись. Сдержанные эмоции вылезли на них сразу, как только банкир обернулся – смесь досады, испуга и… смеха.

Занятый разгадкой странного поведения охраны в его родном, можно сказать, выстраданном офисе, банкир вышел на лестницу, ведущую на второй этаж: тут ступени из итальянской плитки, моют их с особым порожком, мягким… Уборщица как раз заканчивала нижний пролет; Остап шел в итальянских туфлях на микропорке, неслышно и скользнул-то взглядом по фигуре с темно-синем фланелевом халате мельком. Скользнул, да остановился. Уборщица намывала пол тряпкой, по старинке – ведро со шваброй, немецкое, сиротливо стояло вверху; и была она боса… Банкир непонимающе посмотрел на ее ноги: тонкие-тонкие икры, узкие-узкие ступни, сиреневый лак на пальцах и золотая цепочка. Да, золотая цепочка у уборщицы, которая получает в лучшем случае восемь штук за все дела. Цепочка. Он такую покупал в этом году для…
- Лизуля…
Это было, как выдох боксера, получившего мощный удар в грудную клетку от соперника. Девушка, услышав это, метнулась вверх, с тряпкой, но поскользнулась на вымытом и шлепнулась на колени на самой площадке; Остап попробовал было побежать следом, но и он не сдюжил: завертелся и шлепнулся рядом, на пятую точку.
Внизу дверь приоткрылась и показалось встревоженное хитрое лицо Матвеича:
- Остапсеменныч, все в порядке?
- А-ха…
Банкир выдавил это, сидя, выпучив глаза и потирая поясницу, тоже ушибленную; Лиза, со скрипом отталкиваясь от плиток голыми пятками, отползала прочь. Ее волосы, роскошные, были упрятаны под дешевенькую косынку.
Не в силах даже кричать, Остап покивал охраннику: мол, все, скройся и простонал тяжко:
- Лизу…ля! Как ты тут…
И тут дочка, ощетинившись, словно скрученный моток колючей проволоки, зашипела:
- Не называй меня «Лизуля»! Терпеть ненавижу!!! Никогда больше не называй…
- Да ты что, доча…
Он попытался коснуться ее ласково – но она так дрыгнула голой ногой, что чуть не отдавила ему пальцы.
- А то! Хватит! Я тебе не барыня! Я уже неделю тут полы мою! Свои деньги зарабатываю! А твои поганые бабки мне не нужны!
Банкир открыл рот с мелкими зубами – не веря своим ушам. Никакого адекватного ответного слова ему в голову не приходило. Так и сидели – морщащиеся, кряхтящие, в бесстрастном свете модных, таких же пафосных итальянских ламп.
- Господи… - пробормотал директор филиала – Да кто ж тебе разрешил… да как…
- Начальник твоей Эс-Бэ! Я Настю подменяю, у не ребенок маленький в больнице! А он все правильно понимает, не то, что ты…
- Но я тебя… я тебя уволю. Я выгоню.
- Выгонишь – хищно оскалилась девушка, кривя лицо – Я подъезды мыть пойду, понял?!
Внизу слышался тихий смех охранников. Девушка вскочила на ноги, показывая свежие синяки на острых коленках.
- Вставай, пап! – грубовато сказала она – Мне мыть надо…

Остап не шевелился. Он каким-то слабым жестом достал из кармашка свежий платок и трубно высморкался. Ему казалось, что рухнуло все – и крыша над его кабинетом, и пол в клиентском, и само небо над головой. Он крутил головой.
- Лиза… ну, как же так? Как мы теперь будем-то… Ну, ты доченька, даешь.
Шлепая босыми ногами по ступеням – как в деревенской хате шлепала его мать по глиняному полу, девушка сходила за шваброй и ведерком; устало поправила косынку.
- Надоели вы со своим гламуром… Не хочу больше! Хочу нормальной пожить. И в салоны маникюрные меня больше возить не надо! Сама справлюсь… Я тебе это первый раз говорю, па. И последний!
Раздавленный металлом в ее высоком голосе, банкир неуклюже поднялся. Ушибленный копчик побаливал. Держась за перила, он стал спускаться вниз. Лиза спросила сверху:
- Я щас закончу… Отвезешь меня?
- Да…
- А еще – она победно выставила ногу на край ступеньки – Я в школе, к твоему сведению, туалеты драю! С Наташкой и Анькой! Мы там патруль чистоты, вот!
Остап только застонал жалобно. Забыв об отчете, он прошаркал через клиентский, охранникам как-то по-идиотски помахал рукой в духе стареющего Брежнева; потом вывалился на улицу, и долго стоял, вдыхая морозный воздух. Потом забрался в свой джип и набрал на мобильном номер жены.
- Маша… - слабым голосом проговорил он – Со мной тут такое случилось… Нет, я в порядке. Но я ничего не понимаю.
А в глаза ему бил яркий баннер у входа в отделение: «С НАШИМ БАНКОМ – НОВАЯ ЖИЗНЬ!». И девушка-модель там была до боли похожа на его дочку.
User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Nov 30 2013, 09:24 AM
Сообщение #159


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



ЭПИЛОГИ.
Аязян Ксения.


Рабочий день в нотариальной конторе «ЧП Алексеева» начинался с перевода часов: очень больших, башенных – в виде резного шкафчика высотой с человеческий рост, напоминавших, тем не менее, уменьшенную копию лондонского Биг-Бена. Стояли они в углу приемной, по левую сторону от металлической двери, посверкивали своими гирьками и большим диском маятника в закатном солнце, единственном солнце за весь день в силу географической расположенности конторы, ужасно хрипели перед каждым боем, а вот били, собственно, достаточно глухо, неохотно, словно не желая вообще заниматься таким пустяковыми и изрядно надоевшим делом; и, конечно же, шли неправильно: то отставали, то спешили, причем по нескольку раз меняли вектор своего вранья…
Поэтому, когда дверь распахивалась и вплывала полная дама с симпатичными обесцвеченными кудряшками на маленькой головке, Екатерина Дмитриевна в своих, по обыкновению, цветастых и немного лоскутных одеждах – то часы уже ждали, что женщина остановится перед ними, бережно достанет из бархатной коробочки очки, водрузит на нос; а потом, водрузив их на нос, присмотрится и, встав на цыпочки, оторвав каблучки своих туфель, ботильонов либо сапог по зиме и поправит стрелки, с трудом дотягиваясь до позеленевших, усталых стрелок. Екатерина Дмитриевна поправляла стрелки не из желания установить точное время – нет, просто чаще всего она выгадывала себе пару-тройку минут на то, чтобы докраситься, ведь она знала, что последует затем!

После того, как короткие розовые пальчики Екатерины Дмитриевны терзали стрелки, иной раз окаймленные бахромкой пыли, их касались второй раз. Если Екатерина Дмитриевна выходила в офис примерно без пятнадцати девять, в зависимости от настроения т утреннего тонуса, поливала цветы на подоконниках, проверяла наличие бумаги в принтере и степень заполнения урны, то без пяти влетал Женя Кулебячик. Вероятно, его фамилия, ее глумливая несерьезностью, ее погремушечность, совершенно детская, преследовала этого молодого человека всю жизнь, каким-то мистическим образом сдерживая естественную возрастную акселерацию. До двадцати семи он дорос таким же розовым, как пальчики Екатерины Дмитриевны, полноватым, уже лысеющим человечком с маленькими глазками и редеющими русыми волосами; иногда, на корпоративах, его за спиной называли «наш Гайдар», имея в виду сходство в легендарным российским премьером – не писателем, конечно же. Женя. Влетев в приемную примерно без пяти, может, без семи минут, буркал приветствие демонстративно не замечавшей этого Екатерине Дмитриевне, останавливался посреди комнаты, выпученными красновато-карими глазами смотрел на часы, потом бросал к ним, и, привставая на цыпочки – но уже из последних сил, отчаянно, переводил стрелки еще раз, согласно времени на своем айфоне. Только после этого он фыркал с облегчением, и, повернувшись к сослуживице, церемонно раскланивался и по холодному времени года, с преувеличенной аккуратностью снимал свое короткое пальтишко, вешал на плечики, помещал в шкафчик… все для того, чтобы утвердиться за столом, и прослушивать сообщения с автоответчика – чтобы в момент явления хозяйки и работодательницы быть уже погруженным в сосредоточенную работу.

В эти краткие пять минут в офисе появлялась третья фигура, в отличие от Екатерины Дмитриевны, старшего делопроизводителя и Кулебячко, секретаря, не имевшая определенных обязанностей в силу своей узкой специальности по вопросам наследования. Лидия Грантовна суховато, хоть и вполне доброжелательно здоровалась с коллегами и проходила через приемную в свою крохотную клетушку со стеллажом, на котором давили друг друга боками разноцветные регистраторы, подобранные оттенком корешком строго по годам и еще про каким-то тайным ранжирам. А вот ровно в девять, минута в минуту, каждый рабочий день, несколько лет подряд… одним словом, словно курьерский поезд из Ниццы, привозящий на Финляндский вокзал свежие фиалки, входила Азнив Тиграновна Алексеева – нотариус, юрист высшей квалификации, в советские времена немало отработавшая сначала заседателем, потом и судьей; впрочем, сокращенно она себя называла Аза, а клиенты и то проще – Асей Тиграновной, ничуть не догадываясь, что «Азнив» по-армянски означает честная, а девичья фамилия женщины – Марукян, честно сменена на фамилию давно умершего мужа, Алексеева. Так было проще вести дела!

Вот и в этот день все было примерно также. Екатерина Дмитриевна украла у Хроноса три минуты и села наносить тени на веки, новые, купленные в бутике; потом Кулебячик вернул богу времени его законное и уселся к факсимильному аппарату. А потом пришла Лидия Грантовна, неожиданно звонко, бодро поздоровалась с коллегами и, шурша бежевым плащиком в руках, сверкая белизной кофточки под золотисто-коричневую юбку, прошла к себе. Часы, поднатужусь, возврестили о наступлении девяти часов утра по местному времени.
Вот тут-то и началось самое интересное.
Екатерина Дмитриевна выронила коробочку с тушью, но почему-то не поезда за ней, а так и осталась сидеть, смотря на Кулебячко и часто-часто моргая недокрашенными веками. Тот же покраснел, опустил глаза, а потом нажал на кнопку, вынудившую аппарат металлическим хрипло воспроизводить все четыре сообщения с самого навала. Так они и сидели, когда появилась Аза Тиграновна, почему-то только кивнули в ответ на ее приветствие – как истуканы; и после того, как Аза прошла в свой кабинет, молчали. Молчали, глядя друг на друга с неимоверным ужасом…
Правда, ступор этот прошел минут через пять; делопроизводитель всхлипнула, охнула и нагнулась, шаря по ковролину под столом в поисках туши. Женечка же, совершенно не обращая внимания на ее терзания – при ее полноте охотиться за пропажей оказалось утомительно! – вдруг подскочил, зачем-то выбежал сначала на крыльцо, потом вернулся; потом направился было к часам, рефлекторно доставая айфон, а затем… а затем он оставил айфон на столике с журналами для клиентов – чего с ним никогда не бывало! – и как-то бочком, все еще пунцовея, двинулся к кабинету начальницы. А из кабинета он почему-то вернулся не за свой стол, а юркнул в туалет, стеклянно-морозная дверь в который вела из коридора для ожидания.

В сгустившейся, как написали в плохом романе, тишине, по этому коридору, по паркету – а тут был именно паркет, хороший, советской еще выделки! – процокали каблуки Азы Тиграновны. В свои шестьдесят пять лет эта женщина еще хранила следы было красоты, наверняка ошеломительной, если судить по одним только им. Одевалась она с изяществом британской леди, с поправкой на деловой стиль, юбки носила очень длинные, классического кроя; на тонких пальцах сухих рук блестели серебряные перстни – именно серебряные, они ей очень шли, ее пепельным кудрям на гордой голове с добрым лицом; каблуки всегда – только шпилька, и вот почему ковролина не было ни в коридоре, ни в ее кабинете, горе было бы тому ковролину… Так вот, Аза Тиграновна вошла в кабинетчик Лидии, коротко стукнув в филенку костяшками пальцев; поздоровалась, приветливо, подошла вплотную к столу. Села на стул мягкий, на котором обычно сиживали клиенты, облокотилась рукой на краешек, подперла сухоньким кулачком подбородок. Свои бесконечно добрые глаза устремила на Лидию. Которая читала очередной документ и спросила мягко, хоть и настойчиво:
- Голубушка моя, Лидочка… Ну, вы мне скажите, вам это зачем?
Лидия Грантовна – высокая, черноволосая, с непокорной темной прядкой, спадающей на умный лоб, вздохнула. Сидеть и читать дело клиента было уже совсем невежливо… Женщина отложила раскрытую папку, выпустила из тонких своих пальцев, пальцев пианистки, и всем корпусом, вместе с дорогущим креслом, развернулась к начальнице. Лидия. Собственно, ждала этого вопроса, долго готовилась к ответу, но минутную растерянность она все-таки ощутила; какие бы варианты она до этого не перебирала в своей голове, сейчас ни один не казался удачным. Поэтому Лидия Грантовна чуть откинулась в кресле, принимая позу более расслабленную, чтобы напряжение не ломало ее тело, улыбнулась – а улыбка очень хорошо освещала ее круглое живое лицо, и ответила:
- Аза Тиграновна, я думаю, что это просто правильно.
Сейчас она сидела к начальнице вполоборота. И золотистая ткань юбки спускалась на худую голую икру ее ноги – а сидела женщина нога на ногу, и более того, ясно было видно, что обе ноги босы6 худощавые ступни тонкой лепки, чуть расширяющиеся к кончикам вытянутые пальцы с алым лаком на прямых ногтях… вот так, босиком, с плащиком в руках, она пятнадцать минут назад и появилась в своей нотариальной контроле, а туфли… а туфли так и остались лежать на заднем сидении ее автомобиля: в пакете вынесенные из дома, в пакете же там и оставшиеся.
Аза Тиграновна не удивилась. И не возмутилась. Вероятно, за годы своего судейства и за последующие годы общения с самыми разнообразными клиентами она разучилась делать и то, и другое. Она понимающе улыбнулась, собрав морщинке на ухоженном лице, регулярно знакомом со СПА-процедурами.
- Конечно, Лидочка, я вам понимаю. Это интересно. Но вам лично это зачем? Вы же все понимаете, Лидочка.
- Да, понимаю – Лидия усмехнулась, заставив себя смотреть в глаза начальницы, профессионально-острые, колющие, хоть и излучавшие видимое тепло – Давайте говорить, как юрист с юристом, Аза Тиграновна? Конечно, это поступок не несет мне никакой выгоды. Но дело не в этом…
Начальница закивала; делать это, подпирая щеку кулачком, было трудно – Аза отняла руку от лица и начала любовно рассматривать свою коллекцию серебряных перстней с камушками.
- То есть вы согласны, что я – ценный работник. Опыт работы в сфере наследования у меня почти двадцать лет. Курсы повышения квалификации. Вы прекрасно знаете, что девяносто процентов дел нельзя поручить ни нашему Женечке, ни Екатерине Дмитриевне, потому, что они их провалят. Традиционную квартальную премию вы мне выписываете уже второй год, так?
- Да, Лидочка! Полностью согласна.
- Я не работаю с клиентами, дела мне приносят Екатерина Дмитриевна или Кулебячко, я отправляю бумаги на принтер, из кабинета не выходя… так?
- Естественно, Лидочка!
- Таким образом, я никоим образом не влияю на повседневный имидж нашей фирмы, так как сегодня пришла и буду приходить до первого клиента… Кроме того, в моих служебных обязанностях нет пункта о соблюдении какого-либо стиля одежды, а конкретно: наличия обуви на моих ногах. И вы насколько я понимаю, хотите мне сказать, что вы собираетесь меня уволить именно за несоблюдение этого пункта.
- Лидочка… - мягко проговорила начальница, глядя на нее с искренним участием – Ну вы же знаете, как я вас уважаю! Мне просто стало интересно, все-таки, почему вы решили всем пожертвовать ради этого?
Лидия пожала плечами. Взяла со стола карандашик в золотистом металлическом корпусе и начала вертеть в пальцах – столь же аристократичных, как и пальцы ног.
- Это сложно объяснить. Юридический казус, своего рода. Просто мне захотелось сделать именно так.
- Но вы же понимаете, что я вынуждена буду расстаться с вами?
- Тогда мой вопрос, Аза Тиграновна: почему? На каком основании, по какому кодексу, приказу, распоряжению, пункту? Хотя просто формально, де-юре.
Начальница встала. Ее каблуки простучали по такому же паркету, теплому – это Лидия ощущала голыми ступнями! – утихли у окна. Любовно поглаживая крупные листки герани в горшке, Аза сказала:
- Трудный вопрос, Лидочка. Ну, вы понимаете: вы поступили так, потому, что не могли иначе, а я поступаю так, потому, что… тоже не могу иначе.
- То есть вам – немного резче, чем следовало, бросила Лидия в пространство кабинета - …наш деятельный балбес Женечка или совершенно пустоголовая Екатерина Дмитриевна дороже, чем я?
- В какой-то мере да. Лидочка, они, конечно, ужасные сотрудники. Но они предсказуемые, понимаете. Хаос, который Катенька наводит в документах, это… предсказуемый хаос. Но я, как руководитель, не могу терпеть рядом с собой непредсказуемость. Это процессуальное нарушение жизни. Понимаете?
- Очень хорошо.
- Вот видите. То есть вы считаете, что так… босиком на работу в моем случае приходить нельзя, так? Даже летом?
- Можно – армянка улыбнулась очаровательно, как могу улыбаться только эти, искушенные в человеческом общении, женщины – Но… невозможно. То есть, Лидочка, если бы я приходила на работу босая, то это было бы возможно. А так – нет. Кстати, ножки у вас замечательные! Как говорил мой муж покойный, целовать не жалко… у моей Барбары такие же, помните ее? Она в Штатах сейчас, замужем.
- Конечно, помню.
- Ну, и хорошо! – Аза Тиграновна улыбнулась одной из самых лучистых улыбок, оставила в покое листья герани, пошла к выходу.
На пороге она обернулась, посмотрела еще раз на Лидию; та все еще сидела ногу на ногу, дерзко покачивая босой ступней. И не спуская улыбки с лица – очень доброй, понимающей, ни капельки не натянутой, Аза проговорила:
- А к вечеру вы мне отчет по незаконченным делам подготовьте, пожалуйста, чтобы я их передать смогла. Как вы умеете, хорошо? Я вас сегодня отвлекать не буду.

«Рено» затормозил у тротуара как раз тогда, когда точеная фигурка, сгоревшей спичкой расплываясь в пересвете фонарей, неслась к машине; хлопнула дверца – Ксения Аязян, с разметавшимися волосами, с пуховиком и рюкзаком в охапку, хлопнулась на переднее сиденье. На девушке были черные леггинсы и простецкая майка, и собственно, нетрудно догадаться, что обуви не было никакой. Вместе с босыми ногами Ксении в машину залетела пара коричневых сморщенных листиков, уже мокрых – ведь Ксения бежала, ставя босые ноги меж озерец воды, ахая – а там, на краях водной глади и мокли эти комочки, оплакивавшие безвозвратное лето…
- Привет, мам! – воскликнула Ксюша – блин, как хорошо, что ты забрала меня… а то мы с девчонками думали такси на четверых вызывать!
- Не холодно? – Лидия кивнула на ноги дочери.
- Да ну! Снега-то еще нет…
- А когда снег будет, то что?
- Ой, а мы тоже бегать будем… нет, ну ходить-то я в сапогах буду, помнишь, с этим задним разрезом…
- Замком.
- Ага, замком. Мама, представляешь, мы сегодня мальчишек уделали в волейбол, просто вообще! Всухую!
От разгоряченного тела девушки пахло потом, здоровым, спортивным потом молодого организма; вероятно. Она просто не успела заскочить в душевую – Лидия позвонила ей, когда она была уже в раздевалке; Ксения осознала это, торопливо помечтала о ванне дома… а потом только обратила внимание на мать:
- Ой! А ты тоже босая у нас?! А ты что… Так с работы?!
- Да.
- Ух!!! А там тебе ниче не сказали?!
- Уже не скажут – улыбнулась Лидия, разворачивая автомобиль на узкой улочке и босой ногой ловко выжимая педаль.
- Почему?
- Я уволилась, Ксюш.
- Ничего вот так себе… - растерянно произнесла та, хлопая ресницами – Во как… а тебе заплатят?!
- Все заплатили. С премией до конца месяца. Я даже цветок забрала – Лидия кивнула назад, где на полу машины, укутанный хрустящим пакетом, стоял горшок с цветочком – ну, гераньку ту.
- Ой… тебе его подарили?
- Да сама взяла. Я вышла, когда, Екатерина наша такая сразу: а куда цветок? Как будто он ее собственный… Я говорю – домой. Вы же его не поливали никогда, поэтому тут он точно загнется…
- И тебя отпустили? – все еще не веря сказанному, вымолвила Ксения.
- Отпустили.
И Лидия, усмехаясь, в двух словах пересказала свой диалог с начальницей.
…Она только не сказала дочке, что внутри нее все равно оставался червячок сомнения: как они будут, как теперь? Она без малого полтора лет работала в одной и той же конторе, видела почти одни и те же лица: та же делопроизводитель Екатерина была ее сослуживицей уже девять лет; это как долгий брак – пусть что-то не устраивает, но притерпелось, как камешек, попавший в сапог – саднит, но можно идти, к этому привык и не хочется разуваться да вытряхивать. Она не сказала как поле работы поехала на набережную из речки, как вышла из машины и бродила по серому шершавому асфальту ее, мимо рыбаков, закидывавших свои удочки в морщившуюся от легкого дождя воду. И под этим холодным дождем, босиком с зонтиком, ей было удивительно хорошо: она училась жить без подпорки, без прокладки; к ее нежным босым ступням, знавшим только мягкие тапочки дома и бархатное ложе дорогих туфель, прилипала рыбья чешуя, ошметки листвы – а она шла и шла, и рыбаки косились на нее – а она улыбалась в ответ4 а с одним даже поговорила о жизни, внезапно и откровенно, стоя у бетонного облезлого парапета, голыми ногами прямо в луже – и не боясь решительно ничего и ощущая не холод этого стаявшего снега. А безграничную власть: над собой, миром, обстоятельствами.
Поэтому-то до школы она доехала так поздно.

Они ехали медленно, наверное, даже меньше, чем положено ехать по городу, в ритме экскурсионного автобума: вывески магазинов, окна домов, освещенные тусклым фонарным светом сосны плыли мимо них, Ксения сидела тихо, как зачарованная этим неспешным движением. Она хотела что-то спросить, и «это» у нее на языке крутилось, но все равно, когда мать закончила, девушка не смогла четко сформулировать свой вопрос:
- Мам, а почему это… ну, к чему… то есть зачем, да, ты это вот все? Все сделала, я хочу сказать? Лидия Грантовна рассмеялась. Коротко глянула на дочь.- Ты знаешь, Аза тоже не могла это понять. А она ведь очень мудрая женщина, нет. Серьезно…Очень! Ну, вот, я и сама не знаю. Просто… захотелось быть собой. Просто собой, ни под кого не подделываться. Я же уже больше десяти лет тут работаю, как ты в школу пошла, так я и работаю. А все какие-то компромиссы, понимаешь, в чем-то себе отказываю…
- Ну да, мам, я понимаю.
- Нет, ты не это понимаешь. Я на танцульки никогда не рвалась, я с книжкой любила на диване… Тебя укачаю, тарелку семечек – помнишь, солененькие? – и читать. Не в этом дело. И тряпками я тоже никогда не увлекалась. Просто хотелось как-то… захотелось. Вернее, чтобы как-то свободно пожить. Надумать об условностях всяких. Я не лентяйка, я работаю, квалификация есть, ну почему я должна все время оглядывааться: что люди скажут?
- А тебя отругали?
Лидия улыбнулась озорно, по-детски; по ее лицу перебегали блики света – от фонарей, от красных светлячков обгонявших их машин… проговорила, шевеля длинными пальцами, лежащими на руле:
- Да нет, не так, чтобы… Просто Аза дала понять: все должны быть одинаковы, без фокусов. Фокусы положены только ей… ну, Аза Тиграновна, начальница наша, ты ее видела как-то.
- А! Да. Такая тетка красивая…
- Красивая. И я знаю, что ей до жути надоедают каблуки, она их в обеденный перерыв снимает и слышно, как там шлепает себе по кабинету… но запирается. Она считает, что «нельзя потерять лицо».
- Да ну, ма! У нас учителя тоже некоторые боялись, а сейчас…
- Я знаю, Ксюш.
- А-а! Ты не сказала, ругали, нет?
- Екатерина Дмитриевна только зашипела, как чайник, когда я ей про цветок сказала. Т все… а вот Женька наш, балбесик, он даже выбежал ком не. Ну, я стою босиком у машины, еще мысль была уже обуться, все равно, а он давай восхищаться: да вы, мол, молодец, да я бы не смог, да вы как хиппи… а потом говорит: и в машине босиком поедете? Я ему говорю – так это же еще легче, чем просто ходить. Одним словом, глупости нес от волнения. А потом суть ли не голову просунул в окошко, покраснел и говорит… - тут Лидия залилась смехом и сквозь его мелкие, судорожные толчки выдавила – Вот… говорит… ноги у вас такие красивые, Лидия… Грантовна!
Ксения тоже засмеялась, искоса глянув на ступни матери, лежащие на педалях; да, эта точеность их, и в то же время сила широкого взъема, крупные, здоровые ногти и ей сейчас казались совершенными. Мать добавила, шаря в проеме между сидениями…
- Ксюш, посмотри там кошелек мой… Так вот, сказал и убежал, как ошпаренный! как застыдился.
- Вот кошелек, мам!
Перед ними, за светофором, возникло в темени стеклянное здание универмага, недавно построенного тут; а в середине его – пиццерия. За желтыми кубами, за стеклянными панелями движутся люди – немного. Ведь уже около десяти, а с другой стороны, это как раз тот самый час, когда плотную массу трудоголиков выдавливает в супермаркет неминуемое закрытие офиса и они, зевая, берутся за сетчатые тачки на колесиках, как рабы общества потребления, требующего этого ежевечернего, каторжного руда… Лидия вдруг резко включила фонари поворота и закрутила руль, перестраиваясь в крайний правый ряд.
- Ксюш… - проговорила она – слушай, там же пицца свежая. Как раз они ее к вечеру делают. Может, пиццы поедим, а?
- Пиццы?! Мама! – возмутилась Ксения – но мы же на диете…
Но тут что-то случилось с ней; она немного непонимающе, будто катая слово на кончике языка, повторила медленно «Пиц-цы?!», а потом взвизгнула – Пиццы! На ночь! И картошку-фри, да?!
- И запивать кока-колой будем… - тоже давясь счастливым смехом, подсказала Лидия.
- Ужас! И босиком туда! Мама! Все, что нельзя!
- Так это же самое приятное, что нельзя…
- Можно! Вау!!! Нам все можно!

Да, все, что нельзя, они сделали. Припарковали машину, и шли через асфальтовую площадь, нарочно наступая в лужи: Ксения в своем простецком, в майке и леггинсах и ее мать, в кофточке да золотисто-коричневой юбке. На полу супермаркета быстро высыхали следы их босых ног; они хохотали, как безумные, пихались – не для того, чтобы скрыть смущения, а просто бравада и озорство переполняло их, пенилось и брызгало в мир; но мало кто обращал на них внимание: кассирши деловито шуршали пакетами и грохотали ящичками касс. Народ сонно пялился в горы продуктов… и только когда мама ухватила поднос с большой, кроваво-рзово-янтарной «пепперони», бросила: «Ксюш, возьми колу!» и пошла с толику в центре кремового зала, грациозно переставляя босые ноги с тонкими щиколотками, девушка с торжеством сказала полной, со смешливым лицом, продавщице:
- А это вот – моя мама!
Взяла поднос со стаканчиками «колы», пошла следом.
Никогда она еще так не гордилась своей матерью, никогда в жизни.
User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Dec 11 2013, 11:20 AM
Сообщение #160


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



ЭПИЛОГИ
Руднев Алексей, Нуметов Ильнур, Мульпямяэ Варвара.


…Снег с крыш и тротуаров сошел. Убрался под кроны деревьев, спрятался на детских площадках, зарылся в их серый песок; тротуары и крыши, открытые солнцу, оставил; а оно слабо светило с неба, и в безветрии даже припекало. Но только сверху, по макушке, не доходя до земли – последнее, ожесточенное и бессмысленное, сопротивление теплого времени, никому не нужное. Тем не менее, на крыше, например, сидеть можно было без куртки, в рубахе на майку или в легком пуловере.
Вот так и сидели. Ильнур Нуметов – в старом отцовском «рыбалочном» камуфляже, словно облепленный изжелта-коричневой ряской; Лешка Руднев – в лохматой, с затяжками, толстовке на майку и толстых трикотажных штанах с художественными пятнами краски. Рабочая одежда, что тут сказать; а сидели они на крыше школы, у открытого слухового окна. Пространство чердака под ними, под новенькой металлочерепицей, совершенно преобразилось: ни серых мешков пыли, так пугавших Наташку Михайловскую, ни всяческой ломаной негодной дряни, стаскиваемой сюда всеми прежними хозяевами здания. Вентиляционные шахты переложили новеньким красным кирпичом, настолько ровным и безупречным, что хотелось его отломить, да откусить, как шоколадку, а пол застелили гладкой струганной доской-вагонкой, приятного нежно-желтого цвета: ее только лачком покрыть и даже натирать, как говорят представители лакокрасочного бренда, не надо… Правда, на джутовых мешках в углу были свалены остатки труда рпбочких6 обрезки дерева, стружка, пакеты с цементом, и старые кирпичи. Половину всего этого по заданию Ковалева уже вынесли, да нет – даже большую. Часть, осталось совсем немного, и потом подмети да все, работа сделала.

Они решили отдохнуть. Поэтому и сидели у слухового окна, готовые юркнуть туда, обратно, на чердак при первой же возможности; сидели, щурясь на солнце, неспешно болтая – но поглядывая на двор, чтобы не прозевать Ковалева. Тот строго запретил топтаться по крыше: во-первых, неровен час – свалятся. Во-вторых, металлочерепице это совеем не здорово… Поэтому сейчас оба пошевеливали пальцами ступней, обтянутых носками: у Нуметова – мохнатых, связанных скорее всего, бабкой, а у Руднева – синих, из магазина; китайских, естественно и уже с нарастающей на пятке дырой.
Легкие, кристально-колючие по краям, невесомые облака роились за кромкой леса, открывая простор солнцу, раскинувшемуся вольготно, в полнеба, хотя и чуть смазано от общей дымки. На краешке крыши, держась от ребят на почтительном и безопасном расстоянии, попрыгивали воробьи в весной надежде на корм. А Нуметов с Рудневым разговаривали – да и кто сейчас в школе вот так, не разговаривал, друг с другом, по душам? Казалось, какие-то шлюзы отворились, плотины обрушились и хотелось выговорить все невыговоренное за год, за два, за три – смотря, кто сколько провел здесь, будучи выспрошенным из «одной» школы в этом неуживчивый, недобрый и разъятый на атомы, коллектив. Раньше было нельзя. Раньше надо было «фильтровать базар» как говорила Раевских – о которой в школе даже упоминать боялись, просто, чтобы не тянуть из прошлого неприятные воспоминания; каждое слово цедили-тянули, прикидывая последствия. А сейчас стало можно. И хотелось. Бешено хотелось… и не хватало времени.
Нуметов грыз спичку. Он было начал уже покуривать в августе, но за сентябрь бросил резко, как будто и не было этой склонности. Только вот списки по-прежнему болтались в карманах, как он не избавлялся от них; в камуфляже отцовском нашлось аж три коробка, распиханных по карманам и карманчикам: вот теперь – грыз, превращая деревянную палочку в ленточку своими крепкими белыми зубами. Дожевав несчастную спичку Ильнур хотел было сплюнуть ее, но сдержался, вынул изо рта и положил в карман на коленке, к таким же, изглоданным. Проговорил с усмешкой:
- Прикинь, у меня даже мысль была… типа на второй год остаться!
- Зачем?!
- Ну, блин… чтобы со всеми еще годик пожить. А то все разойдемся, кто куда. Там вузы будут или технарь, то-се… в разных концах все.
Поему-то Руднев не удивился этому абсурдному на первый взгляд, плану. Склонил коротко стриженую голову – яичком, поскреб макушку, задумчиво ответил:
- Ну да… у меня тоже такие мысли были. Но это же надо, чтоб все.
- Говорят, девки из «ашек» там договаривались… специально экзамены завалить.
- Ну да. Только не, не получается… это надо, чтобы весь класс. А чо, два класса выпускных, что ли, на второй оставят? Фигня…
- Блин… да я понимаю.
Ильнур помолчал; опасливо посмотрел на пустой двор, потом засмеялся – своим мыслям:
- Учиться захотелось, вот в чем весь прикол… А тебе?
- Такая же фигня. Я раньше Тамару вообще не слушал, мне по барабану было. Ну, и типа на диктанте как бы списать… а теперь вообще, прихожу, матери рассказываю. И дядьке тоже. Эта, про Анну Каренину рассказал.
- А он че, интересуется?
- Он не въехал вообще. Он у меня на железке работает, проводником. Говорит: вот и дура, не надо было близко так от края платформы стоять.
Нуметов усмехнулся грустновато, потом достал из сморщенного, сплющенного коробка еще одну списку.
- Вот интересно, а почему?
- Что «почему»?
- Ну, это, нас пробило на учебу… че, умные все стали такие, что ли?
- Не знаю…
- Преподы по-прежнему все объясняют, вон Светлана Игнатьевна как давай все по цветам раскладывать… Ну, эти симфонии. Я не фига не понимаю. Но прикольно. Слушаю.
- Просто… просто – ЖИВЁМ мы с ними! – выпалил Алексей – А раньше только учились.
Нуметов озадаченно глянул на друга:
- Это в смысле?
- Ну, вот смотри, все вот дома… то есть в школе. Босиком все, как-то так. Кажется. Что не из класса в класс, а из комнаты в комнату идешь. Ну, я в девятом полгода же дома сидел, я говорил – там с астмой вся эта фигня. и к репетиторам ходил, он меня по математике натаскивал, а жена его, этого мужика, по языку. А у них коттедж в изумрудном поселке, ну и я туда-сюда, с этажа на этаж… - Руднев посмотрел на свои ноги, рассмеялся – в носках, типа, из комнаты в комнату. И как-то так спокойно, без напряга все было. Вот так и у нас. Сейчас…
- Катерина с физиком твист репетируют – вдруг невпопад произнес Ильнур.
- Чего?
- Ну, как в «Криминальном чтиве». На Новый год будут показывать.
- А ты откуда знаешь?
- Да вчера после уроков в комнате отдыха отплясывали. Я такой иду из пристройки, слышу, разговор: «…давим окурок сначала одной ногой, потом другой». Я офигел – не понял ничо. Какие, блин, окурки в школе?! А потом заглянул: Катерина с Андреевым и она ему показывает, как ногами в твисте вертеть.
- И че, окурки реально давили? – с испугом спросил Руднев.
Ильнур махнул рукой:
- Да ну, блин! Ты как твой дядька, железнодорожник… Это тоже из комедии какой-то типа фраза. А она просто вот так ногой: раз-два. Вообще, у нее ступня маленькая такая, как у ребенка. У меня у двоюродной сестры такая, так она еще в садик ходит!
- Ага – засмеялся Руднев – и ногти на ногах все-таки черным красит. Она одна – черным.

Ильнур потер макушку; то ли на самом деле припекало, то ли просто – какие-то мелкие токи бродили по молодому телу, бурлили, просили выхода. Потом оглянулся на домик чердачного окна:
- А вот се все-таки тут Цезарь хочет устроить?
Гимнастический зал?
- Не. Бильярдный стол, что ли, проставят…
- Так уже же стоит внизу один, на первом. Галиева знаешь, как лупит по шарам! С ней макс играть завязался. Она как влепила ему шаром в лоб, шишка теперь…
- Ну, фиг его знает. А почему гимнастический? Тогда уж качалку лучше…
- Размечтался. Качалку… Это знаешь, сколько надо бабок? Тренажеры фирменные дорогие, а если…
В этот момент сзади них в теплом прозрачном воздухе раздался голос – тяжелый и глуховатый, и даже хриплый, но с хрипотцой уже легкой, совсем не пугающей:
- Качалка будет. Тренажеры привезли.

Оба обернулись одновременно и с удивлением уставились на того, кто это сказал, неслышно появившись из чердачного окошка. Это была варвара Мульпямяэ; на ней уже не засаленный «спортивный» костюм, который она практически не снимала, а кофточка с воротом – старенькая, но чистая: такие же чистые, хоть и упрямо спутывающиеся черные волосы ложились на ее плечи. А вылезла девушка неслышно по простой причине; на ее длинных ногах голубели новые джинсы. А ступни оставались босы… если учесть, что молдаванка в школе не появлялась с начала занятий – после торжественного открытия отремонтированного здания, то оба парня первый раз, можно сказать, увидели ее ноги: широкие, натруженные ступни сорок-какого-то-там размера… Но удивительно – уже без багровых мозолей и рубцов, да и с ногтями, более-менее подровненными, даром что без лака. Мульпямяэ поймала эти их взгляды, но не отреагировала; устроилась на черепице независимо раскинув эти ноги в стороны, положив ступни на прохладный металл. На спине у нее был рюкзачок, который девушка сняла и положила аккуратно рядом – не бросила, именно положила; а к этому рюкзачку, сбоку, оказалась пришпилена смешная кукла: туловище-ведерко, короткие ручки, блестящие глазки-бусинки на круглом лице, нос-пуговка, забавный чепчик и такие же, как у самой Мульпямяэ, чуть спутанные длинные волосы из черных ниток…
- Качалка – повторила Варвара, смотря мимо парней, вдаль – Там во дворе… физик уже разгружает. Он меня послал вам помочь, чтоб по-быстрому закончили.

Еще месяц назад это короткое слово «послал» было бы применимо к Андрееву и Варваре совсем с другой стороны: это не он ее, это она его могла послать, как впрочем, и кого угодно, чрезвычайно и безвозвратно далеко… Но изменения происходили с Варварой Мульпямяэ, на самом деле Мульпямяну, родившейся в селе Мунчешты на бегу речки Бык, подспудно, незаметно для всех сотальных; оставались в тайне, оттого и ее неожиданное преображение так поражало взгляд.

------------------------------------

Началось все с Галиевой. В туалете на второй этаже, напротив «лаборатории художественного моделирования», она, подкрашиваясь перед зеркалом, сказала вдруг Наталье Михайловской:
- А между прочим, мы с Варькой выкройку нашли… Костюм-домино!
- Домино? – ошалела Михайловская – Какое домино? Ой, погоди, а с какой Варькой?!
Ей даже в голову не приходило, что у Мульпямяэ может быть такое вот, простое, человеческое имя. Рита повторила еще раз.
- С Мулей, что ли?! – совсем растерялась Наталья.
- Для меня она теперь – Варя! – отрезала Галиева, с треском захлопывая коробку для теней – Вот! И она к моей маме шить ходит, мы машинку старую нашли, папа отремонтировал. А еще она шить умеет и готовит немного, вкусные вещи, а мама учит и они с моей сестрой эта…
Рита выпалила все, сама не ожидая от себя такой откровенности, и застыла с вытаращенными глазами – с кисточкой для ресниц в руках.
Михайловская решительно отобрала у нее тушь.
- Хватит уже! У тебя с глаз щас все сыпаться начнет, наштукатурила! Так значит… вы с му… то есть с Варварой дружите?!
- Да! – выдохнула Рита.
Она до последнего не хотела это говорить, думая, как преподать эту новость: отчасти и потому, что распространения столь шокирующей новости не хотела сама Варвара.

Да и Галия Исмаиловна, с кабачков которой – тех, что девчонки носили на участок Варвары, все началось – та не велела распространяться. Почему, не объяснила, да и если бы объяснила, толку от ее речи было бы мало. Оксанка Тулатипова, которая была в курсе, выдвинула предположение: «Да просто подумают. Что она подлизывается, начнут смеяться или лезть… а она гордая. Обидится!». Одним словом, Маргарита Галиева так и носила все это в себе…
Пока вот не призналась случайно – Михайловской!
И в этот самый момент в туалет зашла Юлия Чичуа; зашла, забавно подпрыгивая на одной ноге. Увидев девчонок, которые подозрительно примолкли при ее появлении, учительница смущенно засмеялась:
- А вы тут секретничаете, да? Простите, девчонки…
- А что с вами, Юлия Ираклиевна?!
- Да я в клей наступила, разлили там – пожаловалась Чичуа – все же мастерят! А к раковине толкучка…
- Да здесь помойте… Проходите, проходите.
Гибкая, спортивная Юля поставила голую ступню, испачканную желтоватым синтетическим клеем, в белоснежную раковину, закатала джинсы на тонкой щиколотке, принялась отмывать маленькие аккуратные пальчики с голубем лаком.
Так вот тайна Риты стала известна еще одному человеку.

Через день на Второй Прогонной, 3 высадился целый десант: сначала подъехала «Волга» Андреева, доставив его самого, Юлю Чичуа и бесившихся на заднем сидении Наталью Михайловскую и Риту с Оксаной. Потом приехал джип, из него выпорхнули Саша Кашкина и Юлька Презе.
Кобель, до этого гремевший цепью и заходившийся в истошном лае, от этой делегации внезапно сдрейфил: и, поскуливая, забился в полуразвалившуюся свою конуру. Мульпямяэ, выскочившая на крыльцо в неряшливом халате с отпоротыми карманами, побледнела – да молча метнулась обратно….
Мать Варвары, пожилая темнолицая женщина с простым русским именем, как оказалось – Клавдия! – было просто в шоке. Мешая молдавские слова с румынскими, и все это с русским, она сбивчиво объясняла гостям, что ничего-ничего им не надо, что добрые люди уже помогли, что отдел опеки выделил то и это, и что
- Клавдия Гаговна! – весело сказала Чичуа, обнимая ее за плечи – Помощи много не бывает, верно?! Ну, ведите нас в вашу каса-марэ, решим, что делать…
Только дети, в-общем, отнеслись к приезду этой компании, как к чему-то совершенно естественному, да и занимательному. Например, маленькая Галянэ, которую Саша Кашкина взялась титешкать и посадила на коленки, тут же опрудила ей джинсы, да заодно – и обувь, отчего в алых, с мехом, сапожках у девушки сразу захлюпало. Восьмилетняя Кателуце – по-нашему Екатерина, захотела тут же заплести в косичку длинные темные волосы Михайловской и та не сопротивлялась; а средний Илие, забрался в ящик с инструментами, который вытащил из машины Андреев и деловито прищемил себе палец разводным ключом. Совсем потерянная Мульпямяэ, вмиг растерявшая всю свою брутальность, забывшая свою злость, стояла статуей среди этого визга, смеха и ора: о том, что она напряжена до предела, можно было судить только по побелевшим пальцам ее голых ступней: они согнулись и буквально вцепились в дряхлый застиранный половичок их каса-марэ, то есть «большой комнаты для гостей»…
- Так! – со смехом распорядилась Чичуа – Саша, разувайся и сушись! Ты у нас дома сидишь. Юлька, ты тоже! Варвара… а ты показывай нам, что делать-то во дворе.
- Зачем?! – только и выговорила потрясенная молдаванка.
- Затем! – твердо ответила за Чичуа серьезная Наташа – совет старшеклассников решил субботник у тебя устроить, понимаешь?! Знаешь, что такое субботник!
- Так седня пятница… - пролепетала та.
- Значит, пятничник будем делать. Девки, че сидите? Давайте. За работу…
Редкий житель второй прогонной, проезжая на машине к своему коттеджу или проходя от дачи к магазину, не останавливался в этот момент у того, что отдаленно можно было назвать оградой участка и не смотрел с изумлением за нее. От барахла, который сгребали в кучу, сортировали и приводили в порядок Оксана с Натальей, Сама Варвара с Чичуа, исходил не только грохот и лязг, но поднималась тучей пыль; она смешивалась с черным дымом от того. Что оказалось приговорено к сожжению и пылало на запушенном огородике; Андреев ладил баню – да, оказалась на участке и она, только забитая старьем и теперь освобожденная от тряпья да железок. Малыши добавляли гама и здоровой непосредственности во все это действо… В избушке Юлия Презе и Саша Кашкина, переодевшись – Кашкина в старые шорты, а Юлька так вообще оставшись в майке и трусах! – мыли черные, заскорузлые полы с мылом. За водой приходилось выходить к баку, за горячей тем более – идти до бани, где физик реанимировал закопченную печку-буржуйку и Кашкина сначала ходила с в наброшенное на плечи куртке и резиновых тапках Мульпямяэ, но потом один тапок порвался да слетел с ноги, а потом и куртку она перестала накидывать увидев как Саша своими белыми, изнеженными на вид ногами топает по мерзлой земле, чуть стаявшей грязи и черным пускам высохшей травы, разулась и Оксана, решительно сбросила кроссовки – из солидарности. Чичуа сначала покрикивала на них, заставляя обуться, и Варвара пугала гвоздями, которые якобы тут на каждом шагу… девчонки не сдавались, потом и молдаванка сходила в дом и оставила там резиновые сапоги; пятки ее, заскорузлые, легко давили битое стекло за домиком – и она не порезалась. Не разулись только Юлия Ираклиевна и Наташа, да и то, потому, что надо было снимать колготки, а терять время не хотелось – тогда учительница храбро сказала: «Ну, мы после бани! Походим хотя бы!».
Сугроб грязноватого снега, авангард этой малоснежной зимы, действительноо лежал за баней.

Вот такие произошли события, о которых ни Нуметов, ни Руднев. Конечно, не знали. Не знали они и о том, что Михайловская, оставшись с Варварой вдвоем в кособокой, кое-как сколоченной, но тем не менее разогретой. Доведенной до кондиции, бане, не удержалась и сказала:
- Варя! А ты ведь… красивая! Ну, у тебя тело, как у модели…
Это, она, конечно, преувеличивала, точнее, сказала, меряя по себе; варвара как раз обливалась из тазика – она разделась, не стесняясь своей наготы, Наташа же целомудренно оставила на себе только одну, интимную деталь туалета. Но было ясно – у них очень похожие фигуры. Обе – в самом расцвете молодого организма, широкобедрые, с крепкими тугими икрами и чуть выпуклыми животами – разве что у Варвары на нем угадывались мускулы! – широкоплечие. Длиннорукие. Анорексичным топ-моделям до них было явно далеко; но, впрочем, таковых Михайловская и идеалом красоты-то не считала. Варвара напомнила ей Нину – такой же статью, таким же чуть грубоватым, но словно из чугуну вылитом телом, прямой шеей и небольшой, аккуратной грудью.
Варвара приняла этот комплимент молча. Согнула красивую голую ногу, смывая пену. А потом вдруг отозвалась:
- Ты извини, короче, что эта… ну, что я на тебя наехала тогда.
- Когда? – не поняла Наталья
- Ну, эта… Когда Вита там и ты, с Луминицей, короче.
Девушка не понимала. Она присела на полок, притихла, с интересом глядя на молдаванку. Та бросила: «щас!» и вышла; предбанника у этого строения не было, был навес, выходящий как раз на лесную опушку и сугробы – там на лавках, раздевались и девались летом. Хладнокровно прохрустев босыми ногами по сугробу – свой халат варвара пристроила сбоку бани, не найдя место на лавке и не смущаясь тем, что ее голое крепкое тело могут увидеть как из домика, так и с дороги, Варвара задержалась там, а потом вернулась в баню и бережно разжала руки.
В этих больших, со сбитыми костяшками, с морщинками от горячей воды, руках Наташа увидала ту самую куклу.
- Луминице – тихо повторила варвара – Лумя, иначе… мне ее бабуля сделала. Она эта… кукленышей таких вот делала.
Все, что до этого дремало в Наташке, схоранивалось в памяти, разом нахлынуло: и стальные пальцы Варвары на ее горле, и этот дикий огонь в темных глазах – огонь ненависти к тому, кто украл ее самое дорогое, самое любимое; то, к чему был, оказывается привязан этот жестокий и страшный зверь в ее душе – и сцена, когда Виталина своими бледными пальцами с накладными ногтями вознамерилась свернуть тряпичную голову несчастному куленышу, выковырять-выклевать алыми когтями глазки-бусинки доброго личика беззащитного, пусть и неживого существа… и тот взгляд, которым Мульпямяэ тогда окатила ее на прощание, сидя верхом на распластанной, евшей землю Виталине. Все это вспыхнуло в груди, в голове, мигом стало все ясно-понятно, объяснимо и оттого – еще пронзительнее, горше…
И Наташка разрыдалась. В голос, как в детстве.
И если бы кто увидел их в этот момент, то не поверил бы глазам своим, ни за что, решил бы, что сошел с ума и с криком побежал бы в психдиспансер – сдаваться: сидя на полке в обнимку с Мульпямяэ, Наташа Михайловская рыдала, уткнувшись носом в чужое, голое, жесткое плечо, пахнущее баней, прелым листом веника, немного – шампунем. А Мульпямяэ, та самая злобная безжалостная зверюга, насупившись и смахивая что-то с глаз, гладила Наташу по черным мокрым волосам и что-то шептала.
Ласково. На своем языке.
А кукленыш, Луминица, заботливо поставленный на перевернутый тазик, смотрел на них радостными своими глазами-точечками.

Да, этого ребята не знали. Руднев просто сидел, не решаясь сказать и слово: чтобы Муля так вот просто, пришла к пацанам, да еще разговаривала с ними… Невероятно. А интересно, кроссовки она там, внизу отставила, на чердаке? Свои ужасные вонючие «говнодавы», как их называли? Тем временем Ильнур оценивающим взглядом смотрел на молдаванку – от самых голых ступней ее до лба; и Руднев понял, что Ильнур смотрит странно… как мужчина, оценивающе смотрит, с хорошо читаемым в глазах спокойным чувством; да, впрочем, только сейчас стало понятно, как они друг другу подходят – спортивный, гибкий, рослый Нуметов и она. Мульпямяэ приняла это взгляд, вылержала.
- Давайте уже там убирать, а то сейчас тренажеры заносить будут – проговорила девушка.
А дальше произошло вот что: Ильнур вдруг слегка хлопнул Мулю по коленке – так по-приятельски, ненавязчиво. Сказал бодро:
- Варя, щас все сделаем… еще пару минут посидим. Слушай, а давай к нам в районную сборную баскетбольную, а?
- Не умею я – немного хмуро отозвалась Мульпямяэ и зачем-то коснулась ручки своего кукленыша, словно ища у того поддержки.
- Да ладно… вон, какие лапы у тебя здоровые, и рост тоже… как раз для этого. А то у нас Борька Хамазов ногу сломал, он теперь полгода в гипсе будет. А в январе уже отборочные игры начнутся.
- Ну, не знаю…
- Ерунда, научишься. Вон, и в качалке можно… - Ильнур не договорил, вдруг поднялся, азартно – а ты сколько отжимаешься, Варя?
- Да фиг знает. Я же на физру не ходила.
- Давай чисто на интерес, кто больше, а?

Руднев проглотил язык. Развести Мулю на отжимание, на соревнование? С кем, с пацанами?! Сейчас она точно «пошлет»… но девушка вдруг встал всей своей нескладной, как казалось фигурой, черепица под ними дрогнула.
- Давай!
- Щас, погоди…
Ильнур быстро стянул вязаные носки, пробормотав: «А то скользят!» и приложился к краю чердачного домика. Варвара, беззлобно пихнув Руднева – «Подвинься!». Сделала то же самое.
- На счет «раз!» - выдохнул Ильнур – раз! Два…
Они стали отжиматься. Их босые ноги уперлись в металл и правда, не скользили: хорошие, гибкие ступни Ильнура и такие смуглые ступни Варвары – только с расплющенными пятками, корочкой потрескавшейся кожи на краях. Крыша гудела. Три, четыре… Кофточка сползла с поясницы Мульпямяэ, обнажила смуглую плотную кожу с четко обозначившимися позвонками. Пять, шесть. Семь… на лбу у Ильнура выступил пот. Руднев таращился на пятки Варвары: ничего себе, все-таки, какой у нее размер реально? На щиколотках набухали толстые плети сухожилий… восемь, десять, двенадцать, четырнадцать…
- Все! Ваще, кончаюсь! – прохрипел Ильнур.
Ровное, как пилорама, тело Мульпямяе мерно поднималось и опускалось, пот заблестел и там, где сползшая ткань кофточки открывала ее тело. Ильнур дышал уже с присвистом, а молдаванка… нет, она даже не дышала: она рокотала невидимой турбиной, каким-то нутряным гулом.
В этот момент Руднев засуетился:
- Атас, все, вон внизу Цезарь…
В школьный П-образный двор вышел Ковалев, о чем-то увлеченно беседующий с физиком и каким-то мужиком в кожанке. Стоит директору поднять голову… Ильнур услышал все, хохотнул:
«Варвара, ты победила!» и распрямился. Они, толкаясь, лихорадочно полезли на чердак, вниз с крыши.

…Через час все было закончено, на деревянном полу заплеталась в узоры стружка, визжали дрели: пристреливали тренажеры. Ильнур с Алексеем спускались на первый этаж, помыли руки в туалете.
- Слушай… а ты реально будешь с ней качаться? – осторожно спросил Руднев.
- Ну да.
- И типа, дружить будешь?
- Ну. И че?! – Ильнур скривился, хотел было что-то сказать, но неожидан широко улыбнулся – Слышь, Лешка, фигня все это. Смотри, какая она мощная и спортивная… мне такие нравятся. Ну, чисто по технике подкачаться.
Руднев не отвечал. Держа руки под рычащим устройством просушки, Ильнур угадал его немой вопрос. И сам ответил:
- Знаешь. То, что у нее было раньше… Короче, фигня это. Всякое в жизни бывает, вот. Забудем, и всё.

А вот в дверях Нуметов почему-то заторопился. Руднев стоял у расписания, шевеля губами и смотря изменения на завтра, а Нуметов уже пошел к выходу, Лешка остановил его:
- Ильнур, погоди, мы же хотели еще в игровой клуб…
- Не, не могу. Короче, в другой раз! Пока!
Рассеянно отозвавшись «пока», Руднев смотрел на крыльцо: сквозь стеклянную дверь – стальные были сдвинуты, виднелся силуэт Мульпямяэ. Она сидела на перилах, дерзко, чего очень не любил Ковалев; нет, не курила, а грызла спичку, как Ильнур. И болтала длинными ногами в новых кроссовках стального цвета.
Лешка даже не стал досматривать это кино: как вышел на крыльцо Ильнур и две почти одинаковых фигуры пошли, покачиваясь в такт шагам, к улице…
User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Dec 12 2013, 08:09 AM
Сообщение #161


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



ЭПИЛОГИ.
Чичуа Ю. И., Игнатьева С. И.


«День промыт, как стекло – только этого мало!» - вспомнился Светлане стих Тарковского. Он и вправду был промыт, этот день; небо не голубое и не синее, нет – а перламутровое, какое-то, прослоенное тонким кружевом облачности, переливающееся; в краешке их то и дело мелькало улыбающееся солнце, холодный воздух носился по низу, не зная, куда деваться от нагревающих его лучей; все очень яркое, вафельно-ломкое, цвета сочные – даже боковых стен, с их весной серятиной, и даже ржавый остов качели у дома напротив и то горит каким-то чудесным кармином… Светлана прижалась лбом к холодной глади стекла и тихо засмеялась, почти про себя.
- Ты чего? – спросила сзади Юля Чичуа, хрустя разворачиваемыми пакетами.
Игнатьева медленно обернулась. Медленно, потому, что еще впитывала, выпивала эту картинку. Открывающуюся из единственного окна единственной комнаты-студии.
- Ты знаешь… просто показалось, что как-то… что я носилась там, ездила где-то лет десять. А сейчас вернулась хочется сказать: «вот я и дома!».
Чичуа улыбнулась, сидя на корточках перед коробкой с миниатюрным пылесосом и разрезая кухонным ножом скотч на ее боку:
- Ну, так ты действительно, дома! Все, квартиру официально оформили, общага передала… в полное законное пользование. Ты же сама говорила!
- Ну да… Просто… просто это ведь не мой дом был. А я чувствую, будто всю жизнь здесь жила, а не там…
Хрустнули картонные створки, раскрываясь. Чичуа глянула внутрь, восхищенно сказала:
- Уй, какой маленький! И симпатичный… как Карлссон. Или японский робот. А ты что, жалеешь?
- О чем?!
- Ну… что Лешке целую квартиру оставила. И машина у него.
- Да, машину-то он сам купил – устало качнула головой Игнатьева – нет. Не жалею. Пусть живет. Ты знаешь, он ведь мириться меня звал.
Чичуа, сидя на корточках, застыла с ножницами в руках и хищно щелкнула ими; потом села на пол, вытянув вперед розовые пятки:
- Во как! Когда?! И ты… ходила?
- Ну. Он ужин заказа на дом, при свечах все… Бутылку вина какого-то дорогого.
Ножницы еще раз щелкнули. Чичуа глубоко вздохнула и аккуратно закрыла коробку.
- И ты…
- А что я? Нет, он все хорошо говорил, но потом – Светлана усмехнулась, запрокинула голову: да, день промыт как стекло, понапрасну ни зло, ни добро не пропало - …потом сам все испортил. Он, видимо, решил, что меня уломал и начал опять: ты приличная женщина, я понимаю, я наделал глупостей, но и ты понимаешь… Заживем, как люди, ты образумилась и все такое.
- Ну, это ясно. Машина. Квартира. Дача, Анталья.
- …и тапочки с подогревом – со сдавленным смешком проговорила Игнатьева – представляешь? Ничего лучшего он не мог придумать. Символ сладкого семейного уюта. С подогревом! На батарейках…
- Пальчиковых? – с неподдельным интересом спросила Чичуа.
- Нет, мизинчиковых. По две на мизинчик… Нет, на тапок, конечно, я же шучу. В-общем, я ушла. На этот раз точно. Хорошо, документы успела забрать на квартиру, он ведь мне так и не отдавал. Вот и разменяла.

«Англичанка» вскочила на ноги, подбежала к Светлана, топоча по гладкому ламинату, затормошила Светлану:
- Вот! Вот, мать, молодец! Так и надо! У тебя теперь маленькая, но уютная… тьфу! То есть у тебя теперь свое и не надо тебе никаких тапочек с подогревом! И машины не надо – в двух шагах от школы!
- Да. Верно. Это так… А мы чай-то пить будем?
- О! Сейчас! Я обещала заварить, как умею…
- Давай.

Глядя, как Чичуа колдует с чайничком и каким-то особым травяным чаем, Светлана отошла от окна, села тахту. Посмотрела на свои ступни на линолеуме: он «под паркет» и они теперь уже не макаронно-бледные, а чуть загоревшие, сливаются с ним.
- А у тебя как… с Максом? – осторожно спросила она.
- Ой! – Юля расхохоталась – И не говори… пристроила я его!
- Да ты что?! Неужели он успокоился? А как? Решительно поговорила?
- Да нет… там целая история была. Помнишь, мы с девчонками планировали?
- Ну… помню. А что, удалось?
- Я же говорю: триллер. Одним словом, я все не могла Адельку с ее химией вытащить. То одно. То другое… а макс. он действительно, знаешь, настроился. Английский выучил лучше меня – говорит бойко. Как лондонец в третьем поколении. Тут он шабашку какую-то провернул, диски ночами записывал – заработал на костюм, представляешь?
- О, да! Серьезно подходит парень…
- Куда уж… На платье мне начал откладывать. Говорит: Юлия Ираклиевна, вы только годик потерпите, я вот школу закончу, я в технарь поступлю, у меня свой бизнес будет, все такое…
- Так он с вами бегал, что ли?
- Он мокик купил подержанный. Мол, чтобы меня возить на эти побегушки наши с Наташкой. Туда-обратно. А то я не успеваю с транспортом!
- И бегал, да?
- Да нет, он не бегал! У него с легкими проблема, он курил много. Стесняется, что мы его обгоним, а у него дыхалка не выдержит… хотя бросать решил. Так вот, когда он мокик этот взял, у меня в голове все и сложилось.
- Ого! То есть он приехал и…
- Да не перебивай ты! – возмутилась Юля – не даешь сказать… В-общем, еще Аньку надо было подготовить. Мы с Кушнир новую тропинку посмотрели, якобы трудную. Ей говорим: опасно, сложно, хотим испытать себя… а они же все сейчас на этом у нас помешаны: испытать себя! Побегу, говорит.
- Это там, где… ой, молчу.
- Ну, рядом почти, там у нас песчаный карьер на берегу был. Побежали. Она всегда запинается, она такая – ну, я думала, и сейчас… Боялась только, как бы ногу не вывихнула! А она чешет и чешет, круг за кругом. Я уже уставать начала, а Аделя тем более. И вот как раз мы через какие-то лопухи бросились… да, кустарник. Жесткий. Я сама себе копенку расцарапала до крови.

Чичуа поставила на столик чашки, чайничек и вазочку с домашним печеньем, которое пекли теперь в современных печках бывшего «домоводства». Так и осталась стоять, рассказывая:
- …ну и когда мы просвистели через кустарник, я Аньку хватаю за руку: ой! Ты же поранилась! Она: «Где, где?!» я ее толкнула легко на песок, закрыла от нее ногу. А тут и Аделя подскочила со своей баночкой…
_ Ты варенье забыла… у меня в холодильнике.
- Ой, точно! Вот… И, значит, она что-то там, плеснула, потом ножичком по коже провела…
- Ножичком?!
- Да плавиковым, для бумаг! Там какая-то реакция. С железом связанная, я не знаю! Мы ахаем такие. Отскакиваем – а у Налькич вроде как нога вся располосована, и кровища такая – полосой!
Чичуа всплеснула руками, мотнув банкой с вареньем, отчего оно выскочило из баночки ей на руку – таким же алым, ибо было вишневым.
- Тьфу, черт! Погоди, я сейчас руки помою…
Но и от раковины она продолжала рассказывать, перекрывая шум воды:
- Вот, Анька напугалась. Мы ее успокаиваем, я Макса зову – говорю – немедленно в больницу! Вези скорее! Замотали ей ногу косынкой моей, представляешь…
- И они поехали? Да, страху, наверное, натерпелись…
Юля помыла руки. Остановилась, задумчиво смотря себе под ноги; потом присела и тряпочкой стала вытирать маленькие пальчики босой ступни – варенье попало и на них.
- Юлька, а если бы в больнице все вскрылось?
- Да я Максу сказала, куда везти, у меня там однокурсник работает… фельдшером. И ему позвонила. Вот так, мать, будет у тебя теперь сладкая жизнь… на счастье! Ничего, полы помоешь сегодня все равно.
- Ага. Ты рассказывай, рассказывай!
Юля Ираклиевна вернулась к столику, разлила по чашкам чай, сгрузила часть шаловливого варенья в баночку; съела одну ложку, зажмурилась от счастья: «кило-о-о-сла-а-адкое!», и только затем выпалила:
- Не доехали они! У Макса мотор заглох где-то там, на трассе. Ну и весь этот наш трюк с фальшивой раной тоже наверняка раскрылся, когда первый шок прошел. А Аня… не знаю, она догадалась, наверное но она же кокетка еще та! И, видно, Макс ей тоже нравился. В-общем, школу они, конечно, прогуляли. Он там вроде как грузовичок поймал, поехали они к нему в гараж, потом он к себе домой ее пригласил, с родителями познакомил…
Светлана засмеялась счастливо. Влюбленными глазами посмотрела на подругу, понимая, какой груз та свалила со своих худеньких плеч. Чичуа ответила ей таким же насмешливым и понимающим взглядом, поправила прическу манерно:
- Да! такая я вот, интриганка… ну. А что было делать, света, сама посуди? Не за выпускника вчерашнего же замуж выходить!
- И они сейчас… как?
- Да вот так! - Юля довольно улыбнулась. – Макс, конечно, неделю со мной не разговаривал, всё просек, как говорится… ну, я его и не трогала: на уроке изложение подсуну, карточку, он и сидит спокойно. А вчера, представляешь, мне сам на мобильный позвонил.
Светлана ахнула:
- Вы поругались?
- Да ты что? Он сказал: простите, я мол. Дурак был, но вы все равно самая лучшая и все такое, и я вас помнить буду и тэ-дэ и тэ-пэ… и учиться буду, как обещал! Они с Анькой на зимние каникулы уже в Италию едут. Анькины родители путевку купили. Такие вот пирожки… Ой, а у нас ведь еще пирожки из кулинарии!
- Оставь мне на ужин! – взмолилась Светлана – раскормишь, я в эту квартиру помещаться не буду.
- А ты побегай с нами – ухмыльнулась Чичуа – Сразу сбросишь… Вон Налькич какая пампушка была, а стройняшка стала.
- Нет, Юленька, не люблю я это…

Откинувшись на спинку одного из двух мягких стульев, Юля завела маленькие руки за голову и мечтательно сказала:
- А кстати… то есть и не кстати. Просто вспомнила – на этой неделе у нас ламинат в коридорах стелят. И на лестнице. Представляешь? Курилку мы убрали на первый, добились, теперь даже некоторые студентки, я смотрю, туда-сюда босиком бегают к подругам. Батареи новые, греют!
- Да? Значит, комендантша к нам теперь привязываться не будет?
- Ну, она ворчит немного… Но в-общем, все так толерантненько.

…Они уже допивали чай, как Чичуа спохватилась:
- Ой! У меня же сегодня в шесть репетиция! Сейчас уже ребята начнут подходить.
Она подскочила к зеркалу, стала прихорашиваться и одновременно просматривать сообщения на телефоне. Светлана спросила деликатно:
- Опять Шекспир?
- Опять попурри… Так, а это кто мне звонил? У нас будут мавр и Отелло, Ромео и Джульетта и король Лир со всем семейством впридачу.
- Ого!
- Иванов сочинил…. А что делать?! Ничего не хотят играть, только влюбленных. Все сразу! Арнольди и Липперт, Макс с Аней, потом… потом даже Мульпямяэ, говорят, хочет на репретицию придти.
- О, господи! А она-то с кем?!
- С Ильнуром Нуметовым – загадочно усмехнулась Чичуа – Да вот еще вот… ты себе не представляешь! Саша Благовецкий под ручку ходит почти что. С Иркой Еранцевой! Шелковый стал. Вся спесь как испарилась. Слушай, а где мой кошелек, вот что?

Пока Юлия рылась в принесенных ими пакетах и сумках, отыскивая пропажу, Светлана тихо улыбалась. Потом обронила в воздух:
- Понапрасну ни зло, ни добро не пропало, и правда… Сколько у нас новых пар уже, голова просто кружится! Андрея Вячеславович, говорят, в нашу богиню информатики влюбился, вон, Вика скоро замуж… а кстати! А что там с Ковалевым.
Чичуа уже выскочила за дверь почти. Стоя на непокрытом еще ламинатом, грязноватом полу коридора, она нагнулась и чуть-чуть подтянула вверх края джинсов на щиколотках.
- А Ковалев… - проговорила она рассеянно и как бы нехотя – Ну, что, Ковалев?! У него же мама больная…
Светлана уже хотела кивнуть: мол, ну, тогда ясно, о чем говорить! – но Юля, притопнув голой пяткой, лукаво закончила:
- …и сейчас брат за ней ухаживать будет, его. А они с Тамарой, как я слышала, в Таиланд едут на зимние! Так-то вот! Ы-ыы!
И она показала язык, засмеялась да убежала прочь по коридору, прощально взмахнув маленькой рукой.
User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Feb 2 2014, 09:47 AM
Сообщение #162


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



ЭПИЛОГИ.
Иванов И., Ковригина В., и другие.


Водитель, с некоторым скептицизмом глянув на деревянную церковь, на потемневшее резное кружево колоколенки, хмыкнул и вышел из машины – покурить; и, не рискуя, очевидно дымить у церковной калитки - из каких соображений, неизвестно, но отошел подальше, метров за десять.
И этим сразу распечатал уста сидящим.
С неба сыпалась мелкая снежная крупа, впрочем, довольно скоро умиравшая на земле и растекавшаяся влагой. Березки, твердые, узловатые, хмурые – на одной даже недобро покачивалась веревка, занятно накинутая на одну из веток, сторожили церковь, отделяли ее от пространства неказистых домов под убогими крышами… Дальнюю березу облюбовали нахохлившиеся вороны.

Татьяна Алексеевна сразу же, стоило водителю выйти, накинулась на Вольдемара Петровича:
- Ну, вот ты не мог попроще одеться! Ох, все-таки пижон ты, Вольдемер! Так бы и мы в церковь зашли…
- Ну, так ты бы и зашла с сыном – резонно возразил старик.
- Так я с тобой хотела… Ой, ладно, что теперь говорить. Только бы недолго… время-то идет! Ты с ним вчера молитву выучил?
- Выучил. «Отче наш» у него от зубов отскакивает, и еще «Умоление от болестей».
- Все равно… Забудет, будет стоять там, пока не вспомнит. А тут, у них, по-моему, пять минут – это десять рублей!
Говоря это нервно, женщина с укоризной смотрела на церковную ограду, будто бы бог оправдывал столь высокую таксу извозчичьего ремесла; Вольдемар закряхтел, задвигался в углу на заднем сидении.
Не то, что бы он «вырядился», но для почтительного молчания со свечкой в руках у икон и правда, выглядел как-то чересчур парадно. Английский пиджак в красно-коричневую крупную клетку, желтая сорочка, багровый шейной платок и мексиканская черная шляпа с золотым шнурком4 впрочем, неизвестно, за что женщина больше переживала – за слишком экстравагантный вид своего спутника, за деньги, которое придется заплатить за такси или за Игоря: тот всю дорогу от дома молчал, но два раза уточнил, как зовут святого, которому надо ставить свечку за выздоровление. Сейчас спутает старца Федора Кузьмича с Пантелеймоном Целителем и расстроится…
Вольдемар снова закряхтел, поправил черный плащ, сложенный на коленях:
- Ты, голубушка, за деньги не переживай. Я нынче богатый пенсионер…
- Вот как?
- Да, халтурку одну сдал, по старой памяти. Адмирал сказал, что угощает – значит, угощает. И за парня не переживай… разберется. Ты, кстати, ему сказала про это… ну, что там у девушки?
- Нет – Татьяна Алексеевна достала платочек, уголком промакнула глаза; сама она надела неприметное серое пальтишко на скромное, серое же платье с вышивкой на воротнике – Он расстроится…
- Да что ж ты заладила: расстроится, расстроится! Расстраивается пианино, а парень должен мужать в грозах.
- Тебе легко говорить… а мне он все-таки сын!
- Да и мне не шибко чужой – проворчал старик, задумчиво глядя на кресты, тускло поблескивающее на серятине неба – Когда с Димкой его кандидатский диссер обмывали, помню, он у нас воблу со стола таскал… ладно. Там из родственников-то был кто?
- Дядька какой-то. Грубый мужик, на всех рявкал. Он и похоронил, а поминки оплатил. Только я не пошла: народ какой-то… странный.
- Народ как народ. А что ты хочешь, профессорская дочка?! Прощай, немытая Россия, знаешь ли… в самом деле, чего-то наш молодой человек задерживается. Может, у него денег на свечку не хватает? Ты ему сколько дала?!
- Сто рублей я ему дала, Вольдемар! Что я, не понимаю, что ли…
- Мало. Ему может, и мало будет.
- Ну, знаешь ли!!!
Вольдемар Петрович помолчал. Потом поскреб ногтем какое-то пятнышко на стекле. Проговорил устало:
- Испытание любовью… самое тяжкое. Тем более – первой. Помнишь, как там у Эммы Бовари? Смотрит в окно и говорит: «Ну вот, все и закончилось!». А мудрая служанка ей: э-э, госпожа, да все только начинается. Вот и у вас все только начинается.
- Ну, так а ты на что? Диме вечно не до этого, ты у нас главный проповедник и воспитатель…
- Ни один воспитатель не убережет от набивания собственных шишек! А ежели хороший воспитатель, так он еще палку посучковатей даст, чтобы шишки были больнее да крупнее… ничего, это все пережжется, как уголь березовый. Греть лучше будет, жарче.
- Ну, твоими советами…
- Да что ты ерепенишься? Пятнадцать лет меня слушала, а сейчас все поперек. Надо было девочку со скрипочкой ему подсовывать. А он, видишь, выбрал… свинопаску. Как в хороших средневековых сказках, что ты еще хочешь? Это крест, как говорится, нам его и нести…
Татьяна Алексеевна, снова потребив платочек, хотела еще что-то сказать, этот момент двери церквушки растворились и Игорь Иванов, в распахнутом пальто, под которым виднелся костюм, сорочка белая с тонкой полоской галстука, сбежал по ступеням; сначала рванулся было к машине, потом вспомнил по традицию; вернулся к ступеням и стал истово креститься, кланяться, прощаясь с храмом. Вольдемар, наблюдая за парнем, заметил:
- Как сказал Розанов, на Западе церковь без бога, а у нас Бог без церкви… Хорошо, хоть Бог внутри, как у всех интеллигентных людей. А горячность эта пройдет… приперло пока.

…Игорь запрыгнул в автомобиль, будто за ним гнались. Тяжело дыша, спросил, обернувшись с переднего сиденья:
- Дядя Вольдемар, а Никола-Угодник тоже помогает?!
- Все помогают, любезный мой. Главное, чтобы сам верил… Ты и ему поставил?
- И ему – Иванов засопел – у меня еще полтинник был. Я три свечки купил, вот та-акие толстые! – и показал пальцами.
Мать покачала головой, Вольдемар усмехнулся. Поправил шляпу; тут в машину сел водитель, принес густой запах сигаретного дыма – кисловатый; спросил, ни к кому не обращаясь: «Ну что, поехали?»
Поехали.
По шоссе мела поземка, белыми листами скатываясь род колеса и к обочинам.
Ехать было далеко – в областную больницу, куда Вику перевели после операции, перевели согласно ее паспортной прописке.

- …ну и чо, эта, корче, я ему лясем-трясем, пойдем типа, шир-дыр-дыр – говорила Милена, стряхивая пепел прямо на старый, затертый линолеум – Он типа такой – ну, пошли! Я его привожу, короче, че-как, к пацанам, сама типа в тубзик, а они его и трясут, короче, по полной.
Она курила прямо в палате, обезопасив себя от внезапного вторжения тумбочкой, припертой к двери; стряхивала пепел мимо, потому, что одну банку коктейля уже выпила, от второй ее уже слегка «плющило", как она выражалась и ей было, как опять же говорила она сама, «на всё пох и нах»; в том числе, что дым лишь слегка вытягивало в приоткрытое окно, а переел сыпался на простыню ее кровати, на ее голые, грубые ступни с твердыми ногтями, покрытыми чешуйками облезшего розового лака.

Да и на соседок ей тоже было наплевать: одну, нервную женщину со сломанной рукой, забирал на ночь муж-боровичок; соседкой была вика и еще полуглухая бабка, лежащая у самой стенки. Бабку привезли с травму в непонятным диагнозом, у нее в силу возраста, болело все, нарушалась речь и когда она проспалась, то начинала стонать и колотить клюкой по батарее, производя нестерпимый грохот: сейчас ее от проклятой батареи отодвинули, Впридачу накачали лекарствами – бабка спала, а Вике, положенной в травму из-за нехватки мест в хирургии, соседство с этой девицей было не в напряг.
До поры до времени, впрочем.

- …ну, боты там типа. Крутку и мобилу. А, ну типа зимой шапку, да. Короче, я в тубзике сижу, они его отхерачат и я тогда выхожу, пока в отключке он, и мы смываемся.
- Много брали?
- Ну так, типа, чисто на бухло. Да там шмотки лениво толкать было, только мобилу, а если бабло сорвали, то побухаем после этого… ну и через пару дней снова на дело. Бабок дают чуть-чуть, в клуб и там этих козлов ищу. Типа я вся такая-растакая, угостите коктейльчиком…
Милена загасила сигарету о подоконник, оставив черный след, вышвырнула прочь щелком, полезла за новой в трусы – резинкой их и была прижата к ее болезненно худому телу эта пачка легких «Винстон», а сама она сидела на кровати в желтой майке с буквами «t. A. T. u». Отхлебнула из жестяной банки, покосилась на Вику, сидящую напротив, спросила:
- Че, не будешь?
- Не… Мне нельзя с моей дыркой в брюхе.
- А, смотри сама… Че, покуришь, может?
- Не хочу пока.
- А-а… ну, ладно.

Ее привезли сюда с сотрясением, которое впрочем, было получено не в трудах, а по пьянке – поскользнулась в туалете ночного клуба; от этого происшествия у нее остался синяк над бровью, который скоро должен был пройти – но Милена успешно симулировала глубокое сотрясение и днем старалась лежать пластом, старательно постанывая. Вике она объяснила, что в больничке прячется от очередного обозленного ухажера, которого развела в этом же клубе и отвела к своим дружкам – а те из него вытрясли штук на пятьдесят, не меньше, две карточки, айфон и перстень-печатку.
- Слушай, а девок ты не водила к ним? – вдруг спросила Вика.
- Девок? Да ну нах, с ними, лохушками, связываться… они орать начинают, рамсить не по делу – деловито объяснила Милена – Да и эта, у них память капец, срисуют тебя и будут потом гоняться. А чо?
У Вики почему-то неприятно защемило сердце. Она опустила глаза.
- Да так, спросила. Просто по приколу.
- А, не, погоди… Одну такую сняла, ваще каза, ужралась, я ее привожу, а у нее сапоги фирмовые, сумка «Виттон» реальная. Ну, мы все с нее сняли, короче, сережки, понял, такие… а она в ноль. Я пацанам говорю, может ее того, свистните по разу? – лицо Милены, крупноватое и некрасивое без косметики, окаймленное растрепанными рыжеватыми волосами, глумливо скривилось – Говорю им: она типа ваще нулевая, завтра не вспомнит, где была…
- А они че?
- Да ну. Нах, говорят, она нам, корче, еще оклемается… статья-то другая за это, в курсе? Ну, и короче, я ее сама…
- В смысле «сама»?
Милена загоготала так, что бабка, серый ворох на кровати, завозилась; пепел снова посыпался на ног Милены, на небритые икры.
- Ты че, как маленькая? Не знаешь, что баба бабе может сделать?! Ты куда?
- Да я… в туалет – пробормотала Вика, тяжело поднимаясь и придерживая тугую повязку на животе.
Милена кивнула, бросила: «Тока недолга, а то спалят нас!»; потом, когда Вика шаркала к дверям, крикнула:
- Ты че без тапок-то шаришься? Заразу всякую цепляешь тут…
- Да неудобно мне…
- Ну ты, бешеная ваще!
Вика , понимая, что Милена ей не поможет, с трудом отодвинула тумбочку и проскользнула в образовавшуюся щель. Она действительно, почему-то с первого дня возненавидела казенные больничные тапки серного цвета с номером отделения, неряшливо намалеванным на них белой масляной краской. Ее пару раз и главврач поймал в коридоре босиком и выговор сделал; но Вику уже поняла, что тут, в больнице, на самом деле стерильно – просто новая она была; а в туалетах у них тут оказалось чище, чем у нее дома на кухне. Правда, потолки уже кое-где облупились, и линолеум уже весь высох, загнулся черными каемками у плинтусов…

Живот побаливал. Как бы швы не разошлись… точнее, не разошлись до того, как она исполнит свой замысел. Вернулась в палату – смятые баночки уже валялись в тумбочке бабки, а Милена, пошатываясь, закрывала окно, из которого тянуло холодом.
- Кароч... Я посплю маленько – объявила она – Че-то меня разморило, подруга…
Когда та улеглась, забросала себя двумя одеялами, и захрапела – некрасиво раззявив рот, Вика еще сидела на своей кровати, кутаясь в старенький, хоть теплый – тоже казенный халат. Потом подкралась к кровати с бабкой; кровати тут были на колесиках – поэтому, стараясь не напрягаться, оберегая зашитый живот, девушка тихонько откатила бабку поближе к батарее и заботливо поставила рядом с кроватью металлическую бабкину клюку. От старого человека исходил характерный запах древнего тела, не убиваемый никаким мытьем; постояв рядом, вика еще легошенько пнула босой ногой бабкину клетчатую сумку.
И точно – удача! – оттуда вывалился жирненький, обожравшийся крошек, таракан. Он упал на спину и шевелил лапками; Вика тихо охнув, присела, потом встала на коленки – потом осторожно взяла насекомое в руку, без всякой брезгливости; потом в кулак, а потом донесла его до своей тумбочки, где у нее была заветная коробочка – синяя пластиковая, от жевательной резинки. Чуть сдвинув крышечку, девушка старательно вытрясла туда насекомое и плотно закрыла ее – там сидел еще один, пойманный утром в приемном покое. Ну, теперь хватит.

Очень медленно тянулись часы. Заканчивалось время посещений, по коридору в разных тембрах звучали шаги родственников и друзей, приходивших к больным. К Вике приходить было некому, она это знала; к бабке и Милене – тем более некому. Уборщица мыла в палате вчера а их не хватает, работают через день, значит, сегодня она не придет. Обхода вечером нет. То есть в «травме» остался дежурный санитар – молоденькая девчушка и дежурный врач, но он один на травму и хирургию, и сидит на другом этаже.
Вика еще раз сходила в туалет – главным образом, на разведку по коридору, освещенному неярким ночным светом; на этот раз напялила мерзкие тапки, чтобы к ней никто не привязался. Подкралась к дверям соседней палаты: там лежал пожилой алкоголик, которому в пьяной драке проломили голову – но несмотря на это, он умудрялся ставить на уши всю больницу. Услышав его бормотание, Вика поняла: так, не спит, и более того, «причастился» уже с кем-то из дружков. Значит, к спектаклю готов…

Оставалось сделать последнее.
Вика вернулась в палату. В темноте – а в окно только слабо заглядывал отблеск фонаря, очертания предметов казались неестественными, плясали и расплывались. Вика собрала постель той, нервной, устроила то, что хотела. Потом вытащила из тайника под раковиной черный пуховик Милены, в котором та сегодня бегала к киоску за коктейлем.
И еще она поколдовала с выключателем – для нехитрой операции потребовалась всего одна сломанная и чуть раздавленная крепкими зубами спичка…
Собственно, все , что ей и надо было…
Потом вика подошла к заветной тумбочке. Достала синюю коробочку. Потрясла, понесла к уху, прислушалась: еще слышное шуршание. Живы! Она открыла коробочку и вытрясла тараканов в кулак; они сразу стали проситься на волю, как пойманные птицы, немилосердно щекотали ее руку. Бесшумно ступая босыми ногами и стараясь не шаркать, Вика приблизилась к кровати Милены, сопящей на боку… одеяла сползли: рыжие волосы, желтая майка светится. Вика протянула руку.
- Ты че нах, каз-зел, паш-шол… - сонно заворчала та, не просыпаясь.
Оставалось только оттянуть ее майку и сунуть кулак туда – внутрь; и разжать. И еще несильно дать спящей подзатыльник, чтобы проснулась…

Так и случилось. Милена пришла в себя быстро, а еще быстрее обнаружила, что в кровати она совсем не одна.
И завизжала истошно:
- Ааааайблляяааааа! Уберите! Какой… Ай, меня кусают! По мне ползает… бляаааа!!!
Она сорвалась с кровати, рванулась к двери, налетела на тумбочку, опрокинула ее с грохотом – потом стала метаться по палате, лупить руками по стенам, нашаривая выключатель - с тем же воплем, разрывая на себе майку, под которой, вероятно, уже не было двух несчастных насекомых…

Дождавшись, пока к ним вбежит перепуганная медсестра – при этом девица будет отбиваться от медсестры, изрыгая мат и даже собьет с ее головы шапочку; дождавшись этой кульминации, Вика, невидимая в темноте, выскользнула в коридор.
Она все просчитала. Надо всего лишь выти на холодящую ступни пожарную лестницу, спуститься на этаж, пройти через гинекологию, где к одиноким фигурам в коридорах среди ночи привыкли и она в приемном покое.
Так она и сделала.

Дежурный фельдшер, Федор, курил у приоткрытых стальных дверей. Лысеющий усатый здоровяк в джинсах и не очень чистом халате, балагур и немного пошляк. Он обернулся на Вику; она уже завела с ним короткое больничное знакомство – не удивился поэтому появлению девушки. Спросил:
- Не спится?
- Ага. Дай курнуть! – попросила Вика.
Он усмехнулся. Строго посмотрел на ее босые ноги, поднял глаза; на пакет в ее руках внимания не обратил, и то хорошо.
- Че опять без тапок-то?! Ну, тебе же врач говорил – застудишь себе все.
- У меня все уже вырезали – хохотнула Вика – Ладно те… дай, курну и пойду за тапками.
Он, может, и построжился бы, но тут в батареях родился гудящий звук – он пронизывал весь стояк снизу доверху, а ведь палата Вики как раз была на нем, на этом стояке, двумя этажами выше. Звук вибрировал. Это лупила клюкой по батарее проснувшаяся старуха и может быть, помогал ей сосед-алкоголик. На него Вика тоже надеялась.
Федор все правильно понял.
- Вот черт! Твои там опять, что ли?! – выругался он – на кури. Погоди я, закрою, бычок только погаси, поняла?
- А если я убегу?
- Да куда ты убежишь, босая… зима ж уже! Тьфу, как орут, сирены хреновы…

Даже не заперев стальные двери, он умчался туда – помогать. Собственно, такие перформансы в травме повторялись через два дня на третий… Вика постояла всего полминуты, слюня сигаретный фильтр и не чувствуя вкуса табака. Потом бросила окурок прямо на половик, со злостью придавила его голой пяткой, не ощущая боли от ожога и просто шагнула за дверь.
В обжигающий холод.
Через две минуты пустой пакет гонял по полу приемного покоя злой ветерок, а девушка в длинном халате, кутаясь в черный пуховик и придерживая одной рукой живет, торопливо шла по тропинке от больницы – к шоссе, ступая босыми ногами прямо по наметенному за вечер тонкому слою настоящего зимнего снега.

У больницы такси они отпустили: настояла Татьяна Алексеевна, сказав, что вызовут другое. Вольдемар согласился. Они остались в главном холле, отпустив Игоря одного – оба не хотели мешать встрече. Только Татьяна Алексеевна с беспокойством посматривала на часы: посещения разрешались до десяти часов, а сейчас уже было девять тридцать. Ну, или почти девять тридцать. Вольдемар, набросивший на плечи плащ, сидел прямо, как истукан, вертя в руках трость, поставленную, между ног; перстень-печатка на его пальце поблескивал. В холле были они одни – в такое время, конечно, никто не приезжает. Белел коробочками лекарств пустой аптечный киоск, белые круглые часы на стене щелкали стрелками, чуть припахивало хлоркой – больница, это вечный ее аромат.
- А его пустят? – спросила Татьяна Алексеевна с тревогой.
- Букет, милая моя – Вольдемар ухмыльнулся – Букет – страшная сила!
- Господи, я думала, это для Вики…
- Я ему сказал, для кого надо. Чтобы умнее… И шоколадка, если он не пожадничает и не прибережет вторую для Виктории. У нас персонал в больницах ведь женщины, и какое женское сердце устроит?!
- А ты змей, Вольдемар.
- Тем и живу. А что, надо быть Дон-Кихотом?
- Ну, по-крайней мере…
- Он плохо кончил – отрезал Вольдемар – А я еще живой. Твой мальчик хочет добиться своего счастья? Так пусть добивается. И выгрызает зубами. В этом и заключается жизнь.

Женщина прижала пальцы к вискам:
- Ох, я чувствую, ты когда с ним остаешься, такие вещи ему транслируешь…
- Господи, да что тебе надо? Он у тебя учится на четыре и пять, клей по подвалам не нюхает, портвешок не пьет…
- А ты пил?! В его возрасте?
- Увы, да. Ничего полезного, хоть и не смертельно… он у тебя пай-мальчик по сравнению с остальными. Даже не игроман компьютерный.
- Ну, этого только еще не хватало!
- А не надо было у меня таскать для него Мопассана из библиотеки – мстительно заметил старик – читал бы димкиного Соловьева…
- Он и так его всего прочитал! Все собрание сочинений! Но ведь нужно что-то еще?
- Тогда пусть «трех мушкетеров» и иже с ними. Дюма много настрочил!
- Не стал он дальше читать – беспомощно развела руками женщина – Слишком, сказал, все придумано.
Вольдемар посмотрел на нее пристально и вдруг сказал тихо:
- А все правильно. Ты сама ведь все это построила…
- Я?! Что?!
- Я тебя просил его отпустить в со мной в шестом классе в этнографичку на Кавказ?! Просил. Да, он бы там босыми ногами по грязи аульской пошлепал. Пацанва кавказская ему пару раз нос бы разбила… В горной речке бы искупался…
- Простудился!
- Да! Простудился. И переболел бы. И вылечили бы там не хуже, чем в кремлевской клинике. Как меня… Зато, прости меня, голубушка, как говорят люди из мест не столь отдаленных, жизнь похавал. И в бане экспедиционной бы помылся, где и бабы и мужики, уж прости, там не до шалостей. И не прашивал бы у меня в восьмом классе, восьмом! – старик потряс пальцем с печаткой - …чем половые органы мужчины отличаются от половых органов женщины. Это он у меня спрашивал, заметь, а не у вас. А вы бы ему и объяснили. Доступно. А нет… а теперь извини – немогу-с. Инвалид я. Никаких гор, бань и этнографичек. Теперь…

Он не договорил. Скрипнула новенькая пластиковая дверь, отделявшая общий холл от лестницы на этажи, в отделения. Вышел Иванов; вид у него был – побитой собаки, а букет роз, который он всю дорогу разве что не согревал на груди, почти что волочился по плиткам пола.
- Что случилось? – Татьяна Алексеевна вскочила на ног, Вольдемар же просто замер.
- Нет ее там.
- Как нет?! Выписали?
- Нет, говорят… убежала…
- Как убежала?! Куда?
Игорь только мотнул головой, а старик суховато спросил:
- А что там за вопли в пределах слышимости, пардон?
- Драка какая-то там… не с ней – вяло ответил Иванов и, не обращая внимания на взрослых, поплелся к выходу из больницы.
Букет он, не раздумывая, бросил на столик с рекламами фармацевтических фирм – как ненужную вещь.
- Ну-тес, значит, надо вызывать такси, как говорится, взад… - подытожил Вольдемар Петрович, поднимаясь.
Он снял шляпу, провел рукой по седым волосам; зачем-то надул щеки, сказал тихо «Да-с!», а потом тоже похромал к дверям.
Букет, оставленный Ивановым, старик забрал, проворчав: «Еще не знаешь, где пригодится».

Дома Игорь кое-как разделся, потом сел к отцовскому ноутбуку и без спроса включил его; надел наушники – видно, решил слушать музыку. Мать не стала ему ничего говорить, уединилась на кухне с Вольдемаром. Старик тоже был хмур, сопел; проворчал:
- Давай, голубушка моя, хоть вискаря хлопнем по случаю такого оксюморона…
Татьяна Алексеевна молча достала из шкафа бутылку две рюмки. Налила виски. Взялась за свою, проговорила:
- Отец приедет с защиты, надо его с ним куда-нибудь отправить. На турбазу, что ли… на лыжах покататься.
- Твой-то умеет сам на лыжах? – проскрипел Вольдемар – То-то. Ни он, ни я не любили яйца морозить, прости за грубость. В институте, за зимней физкультуре наморозились, в советских-то трико…
Они выпили. Спохватившись, Татьяна Алексеевна подскочила к холодильнику, начала доставать лимон, резать его, посыпать сахаром… Вольдемар рассеянно следил за ее манипуляциями, потом налил себе еще виски на два пальца и достал из кармана трубку.
- Я закурю?
- Да кури ты, Бога ради…
Поколдовав с круглой банкой табака и хитроумной зажигалкой, из которой пламя вырывалось сбоку, пустив клуб дыма, Вольдемар сказал:
- Понимаешь, он на самом деле сильный… это только кажется, что слабый, что ботаник или как их там называют.
- Он у меня боли боится. К зубному не затащить.
- А оно и не надо. Это не духоподъемно, знаешь – к зубному. Мне кажется, что это как раз тот случай, когда совсем не нищие духом. Наоборот, дух сильный, но он дремлет. Этому духу нужен стимул, нужна какая-то великая цель. Вот тогда он проснется и все переборет.
- Ну, какая цель, Вольдемар?! Школу хорошо закончить, экзамены сдать и поступить в хорошее место.
- Ну, это тоже не духоподъемно…
- Тебя послушать – так ему надо мир перевернуть!
- А что? Иногда правильно найденная точка опоры позволяет хотя бы понять, что это можно… и отказаться. Ты же сама знаешь: кто не был революционером в двадцать, у того нет сердца, кто остался им в сорок – у того нет ума. Это надо. Это надо, чтобы ощутить себя человеком… а не тварью дорожащей или офисным хомячком.
- Но…
- Не перебивай. Так вот, он еще… покажет, скажем так. У него все впереди. Если этот барьер он сейчас возьмет, не отступит. Значит, в нем эта сила-то дремлет или я вообще ничего не понимаю в людях. Давай еще выпьем.
- А если надломится, Вольдемар? Его я от депрессняка спасать буду?!
- Вместе. Но… я думаю, не надломится. Он жилистый. Ты пойми: будь бы он слабым, он бы какую-нибудь девушку-картинку выбрал. У него в классе таких явно хватает. А он себе задачу проставил не по силам пока – не по силам поднять. Он интуитивно видишь к кому стремится? К хулиганистой, «неправильной» и не побоюсь этого слова, немного развратной… ну-ну, на вид! – девке. Она его привлекает, знаешь, тем…. Тем, что я, например всегда в женщинах ценил – м-м, этим…
Вольдемар забавно пожевал губами и изобразил что-то пальцами; Татьяна Алексеевна не смогла сдержать смех.
- Ох… ты скажешь!
- М-м… ну вот, мускус этот, я внятно излагаю? Этот дух свободы и… Танька! Ну ты ведь тоже по студенчеству на столе танцевала – он прищурился – А?! В чулочках и мини-юбке?
- В колготках – покраснев, поправила женщина – Чулки ты, помнишь, где можно было только купить? В Москве…
- Ну, в колготках. Те же яйца, только в профиль. Ты же тоже была, хоть и не такой, но почти хулиганкой. И вот он тоже такую искал. И нашел.
- Володя – вдруг жалобным голосом проговорила мать Иванова – ну ведь… а если она его пить приучит?!
- Э-э, это он скорее ее отучит.
- Но ведь она может его себе подчинить!
- Извечный страх всех мам! – резюмировал старик, смакуя виски – Что придет подлая и прямо из-под юбки уведет. Нет, не подчинит. Это два сильных характера, если ты мне все верно про эту барышню говорила. Они или столкнутся и разлетятся в разные стороны, либо… либо останутся вместе на всю жизнь.
- Ну, а где гарантия, что…
- Нету гарантий. Гарантии только Он дает, и то единственную – что мы все умрем.

Когда Вольдемар откинулся на спинку стула, стоявшего у окна, и начал открывать его створку, чтобы выпустить дым, в прихожей зазвонил звонок. Татьяна Алексеевна удивленно поднялась:
- Это-то кто? Папенька наш, что ли, досрочно всех оппонентов разбросал?!
И она пошла открывать.
Долго было тихо.
А потом из прихожей до ушей старика донесся крик – вполне душераздирающий, как написали бы в театральном либретто – но это был крик торжества: «ВИКА-А-А-А!!!».

…Через пять минут Татьяна Алексеевна, держась за лоб, вернулась на кухню. Хлопнулась на стул и попросила:
- Слушай, стакан воды… Да, просто воды. Из-под крана можно.
А потом, стуча зубами о краешек, она глотала воду и шептала тихо:
- …пришла босиком… представляешь? По снегу… дальнобойщик какой-то довез… повязка на животе… Что мне с ней делать? Ей же идти некуда?
- Подумаем…
Татьяна поставила стакан на стол, со стуком. Умоляюще посмотрела на друга семьи:
- А как мне сказать, что ее бабушка… что похоронили, а мать в клинике для алкоголиков?!
- Ты пока оставь ее ночевать – сухо проговорил Вольдемар, вытрясая табачные крошки в раковину – Это самое разумное и милосердное, что можно сделать. Ну. А с врачами можно посоветоваться завтра… Думаю, ее и так должны были бы скоро выписать. Ну и вот, завтра…. Слышишь, завтра! Завтра подумаем, как ей ЭТО все сказать. Слушай, будь ласкова, вызови мне такси.
Уже в прихожей, надевая плащ и кряхтя и напялив на голову черную свою шляпу, Вольдемар вспомнил:
- Да, вот… там в ванне у тебя его букет. Он сейчас выйдет, пусть возьмет и вручит. Видишь, добро-то пригодилось! Эх, если бы не я…
- Спасибо.
- Да ладно. Стакан коньяка перед смертью подашь! Все, я дома завтра, звони.
Проводив Вольдемара, Татьяна Алексеевна приблизилась к двери. На этой двери в комнату они совсем недавно меняли замок – так сложилось; старый был снят, а новый лежал в прихожей – отец Игоря не успел его поставить. И сейчас, превозмогая стыд, Татьяна Алексеевна согнулась и заглянула в круглую дырочку, оставшуюся от замочного механизма.

Вика сидела в том самом большом кресле, в еще в больничном халате, укутанная только в шаль – все, что женщина успела сдернуть с вешалки. Босые ноги девушки, исцарапанные о лед, покрасневшие до пурпура – к тому времени, когда она появилась на пороге, теперь, впрочем, были отмыты – тазик с теплой водой и тряпка стояли рядом; и вернули себе естественный цвет, а Игорь, стоя на коленях, согревал их своим дыханием.

User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Feb 2 2014, 01:42 PM
Сообщение #163


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



ЭПИЛОГИ.
Ковалев и остальные.


Ковалевский кабинет теперь с полным основанием называли «аквариумом»: и в первую очередь из-за стеклянных стен! Когда еще только он увидел его за неделю до окончания ремонта, придя в школу – а надо сказать, что все это время в школы было просто не протолкнуться: начиная от любопытных детей, которые правдами и неправдами стремились первыми увидеть чудеса чудесные, до педагогов и кончая простыми зеваками, прослышавшими про «школу будущего», которую смог построить себе некий «сумасшедший директор», буквально «на дурку» сорвав некий европейский грант; так вот, когда он еще только увидел ожидавшее его обиталище, то только крякнул и заметил:
- Ну вот… теперь, простите, и в носу поковыряться в таком кабинете нельзя будет!
…на что Чичуа – вот язва стала, совсем как Тамара! – тут же заметила:
- А вы бросайте ковыряться там, Владимир Владимирович! Вы же курить уже бросили…
И то верно: тем более курить в таком кабинете было грешно и не очень удобно: большое панорамное окно выходило на школьный сад, правда, еще находившийся в запущенном состоянии, но все-таки – на зеленые сосны, форточки располагались высоко, и то открывались в случае крайней необходимости с пульта, ведь в кабинете работал кондиционер, как и во всей школе! От одной стороны коридора Ковалева отделял натуральный аквариум во всю стену, за толстым стеклом которого пучились на ребят смешные рыбки и рыбины, которых удалось достать Гамалеевой через свои связи с директором городского зоопарка, а от второй – настоящий водопад: здесь с потолка до пола бежали тончайшие струйки воды, по сути дела, это являлось частью регенерационной водяной установки того же аквариума. Директор для построннего взгляда из коридора и сам выглядел расплывчатой рыбой сквозь эту воду…

Наташа Кушнир лишилась своего закутка, но он оказался ей и не нужен: удобный современный многофункциональный стол в углу кабинета принадлежал по-прежнему ей, только проводила она за ним гораздо меньше времен чем раньше благодаря автоответчику, компьютерному диспетчеру и многоканальному телефону: гарнитура постоянно висела у маленького наташиного ушка и она все время была на связи, где бы она не находилась. Большую часть дня Наталья сидела внизу, где на месте бывшего гардероба была устроена «внешняя приемная» для посетителей, которым не требовалось вживую лицезреть директора школы; сам гардероб убрали в подвал- там дежурили ребята вместо с почетом препровожденной на специальную школьную пенсию бабы Ули, и место рядом с Натальей заняла новорожденная служба безопасности, она же ШОПП, Школьный Отряд поддержания порядка. А вот если посетителя все-таки необходимо было лично попасть к Ковалеву, то Наталья, ослепительная в босоногом образе своем при совершенно политкорректной черно-белой «офисной» гамме, сопровождала гостей до «Аквариума" и те по пути успевали задать все привычные, и неизменно повторявшиеся вопросы – в школе даже вывесили «Стандартные ответы» на сайте. Когда гости, краем уха слышавшие о нововведениях в этой по меньшей мере, чудесатой школе, видели сначала стайки старшеклассниц в элегантном бело-голубом, потом парней в специально заказанных фирменных джинсах и кожаных жилетках, а затем и педагогов, позволявших себе наряды боле вычурные, но в стиле и при этом легко порхавших босиком среди таких же детей, у многих происходил тектонический сдвиг сознания: первым делом спрашивали «А разве вам не холодно?!», потом спрашивали про то, как тут поддерживают чистоту, и наконец, робко интересовались, сколько здешним учителям платят за такой… ну, вы сами понимаете. На последний вопрос Наталья неизменно отвечала, что это коммерческая тайна, но скользь называла суммы из премиального фонда и в «Аквариум» гости попадали совсем, как те рыбы: только беззвучно шевеля губами.

Сейчас Ковалев стоял посреди кабинета в фирменных школьных джинсах и белом клубном пиджаке с эмблемой школы: такие пиджаки, без воротника, чем-то напоминавшие одеяние достопамятных «Битлз», носили многие старшеклассники, старательно доставая их утром из шкафчика в гардеробе, но только Ковалеву Совет школы дал право носить белый пиджак с эмблемой «Экслибриса»; вот в нем он, засунув большие пальцы рук за ремень и стоял. На огромном плазменном экране перед ним видеокамеры показывали повседневную жизнь школы из разных мест: мест могло быть много, так как видеокамеры установили везде, кроме, естественно, туалетов и раздевалок, но на экран одновременно выводилось лишь шесть картинок.

Вот спортивный зал: Галия Исмаиловна с восьмиклассниками отрабатывает прыжки через коня, и ребята с визгом шлепаются на маты из экологически чистых материалов. Вот класс ИЗО, с которого, как отлично помнил Ковалев, можно сказать и началась вся эта заваруха с босоножеством; на полу раскиданы белые квадраты и мальчишки и девчонки – здесь, правда, десятый класс, самый инертный и до сих пор только хихикавший над «чудачествами» старшеклассников, наносит художественные графитти на эти панели. Потом их соединят воедино и установят на стенах, уже по проекту. Эти граффити сложатся в рисунки фантастических пейзажей, марсианских долин и лунных кратеров, а между ними будут гулять фантастические животные… Этот проект школа собиралась реализовать к весне, когда можно будет окончательно распрощаться с изжившей себя однотонной окраской фасада.

Вот столовая с тем самым коктейль-баром, который поверг в шок высокую комиссию; Ковалев пригляделся – ну да, вот на высоких стульчиках сидят Благовецкий, Кораблева и Ирка Еранцнева; а эта, стервоза такая, в голубой юбочке чуть-чуть короче положенного стандарта явно демонстрирует свои красивые ноги Благовецкому, иш ты! Ковалев перевел взгляд на табло, успокоился: ну понятно, это все-таки перемена, при том большая – время, когда столовую буквально выносили наружу орущей толпой, а вот сейчас пять человек в коктейль-баре, младшие поели, средние едят организованно и человек десять одиннадцатиклассников копошатся у «шведского стола»… Ковалев про себя усмехнулся и вспомнил, как несчастная Роза Альпен, впервые увидев в школе «шведский стол!», налопалась до такой степени, что грохнулась в обморок – не голодный, а от переедания; и как Варвара Муьпямяэ, смиренно испросив у него разрешения! – да , именно так, смотря в пол и став не то что красной от смущения, а просто иссияня-баговровой, привела сюда своих сестричек и братика, а они потом рассказывали соседям, что побывали в «Галивуди». На полусцене в глубине Ковалев заметил хрупкую девочку в костюме с крылышками, догадался, это же Кристина Ковязина, у них сегодня день самоподготовки.. Ну, судя по насупленному парню за фоно, она репетирует, не обращая внимания на столовский шум.

Плазма показывала библиотеку, за неимением места тоже оборудованную в подвале: раньше там был просто склад учебников, которые тихо гнили в деревянных ящиках. Что-то много книг на буккроссинге… а, ну да, это какой-то родственник Иванова со звучным именем Вольдемар передал им часть своей библиотеки! Поначалу эти стойки, расставленные по всей школе, особым вниманием не пользовались; потом распробовали, книги начали исчезать – уносили домой. Потом Наталья Михайловская организовала от Совета пикет, как их только не прогоняли: стояли на холоде, и совали каждому выходящему размноженный на школьном ксероксе плакат: «Имей совесть, принеси книгу!». Пошло: стали приносить книги не только дети, но родители, приносить давно прочитанные и нечитанные вовсе, томившиеся до этого ненужным грузом в домашних шкафах… Ковалев снова пригляделся: это же Тима Бондарь. Что он там листает?! Ого, это же «Процесс» Кафки. Слегка оторопевший Ковалев проследил, как Тима берет книгу, подносит ее компьютерным кодом к маленькому аппарату меню, прикрепленном к стойке – набирает свой индивидуальный номер читателя и с книгой уходит. Весьма!


Четвертая картинка – кабинет Гильберт. Ну, это Аделия в своем репертуаре. У нее все взрывается, валит дым, тут же вытягиваемый аппаратурой, но эффектно и познавательно. Ковалев вспомнил, как две недели назад охрана – ночная охрана школы, составленная из тех самых профи, которых подкинул ему отец Благовецкого, застукала в химии целую банду: Петрова, Презе, Мухаметова и Су Чен Ли сидели округ большой чашки петри, в которой мерно пузырилась травянисто-зеленая жидкость. Оказалось, ставят эксперимент по выращиванию какой-то культуры, дома наврали с три короба, остались следить за культурой – никто не захотел уходить. Больше всего Ковалева поразило присутствие в этой компании непривычно тихого Крайнева, и когда он, вызванный в школу чуть ли не куртке на голое тело спросил парня – он-то что тут делает, Крайнев выдал: «Владимир Владимирович! Ну, а вдруг тут без нас тут что-нибудь оплодотворится!», чем вызвал неуемный ржач; после этого всех злоумышленников, полумертвых от хохота, только оставалось развозить домой на машине охраны…

Пятый квадрат показывал зал разгрузки; Ковалев напрягсмя: свет в зале мерцал сине-фиолетовым, это означало близкое окончание перемены, а тут у него Крутилова с Аязян! И на столе две чайных пары, и полный чайничек чаю из бара – сидят давно и уходить явно не собираются… Ладно, разберемся. Мельком глянул шестую картинку: ну, это театральная студия, все понятно. Он испытал на миг дрожь в коленках, вспомнив, как читал гамлетовский монолог в хитоне на голое тело, да еще перевес залом… Так, опять кто-то там сиди на троне… в белом…. А-а, это же Памираки. Глория сидела с сильно нарумяненным лицом. Вот перед ней кто-то появился, но в сером, упал на колени, а потом экран загородил чей-то мощный зад, к тому же черный. Оторопевший Ковалев не сразу сообразил, что это на самом деле Макс Ревский, в черном трико и тунике, но с руками и ногами, с головой, полностью выкрашенным черным театральным гримом – с какой-то застроенной палкой в руке и лимонно-желтой «набедренной повязкой». А. черт, они же репетируют «Искушение царицы Савской» по его же сценарию! Черт знает до чего можно додуматься, если не знать предыстории…. Ну, тут оказалось, как всегда: эфиоп Ревский с размаху рубанул картонной секирой по голове фигуры в сером, секира отвалилась, фигур скинула капюшон, оказалась навахой Петровой и давай на него орать – судя по эмоциям бушевавшим, в кадре, но без звука. Царица Савская сохраняла олимпийское спокойствие, как и полагается царице.

Ковалев усмехнулся. Вообще-то, это он где? И он кто? Если бы ему сказали о таком в сентябре этого года, он бы сказал, что надо выпить еще по двести и разойтись мирно. А сейчас ему даже выпить не хочется… Поискав в карманах пиджака пульт, он переключил плазменный экран и успел на заставку ШТВ, школьного телевидения. Заставка сверкнула фиолетовым с золотом логотипом «Экслибриса», прочертила на темном поле девиз из Фауста: «Лишь тот достоин счастья и свободы…», а потом на экране появилось жизнерадостное лицо Александры Кашкиной. Ведущая сидела в «студии», сооруженной в кабинете «Лаборатории стиля» и еженедельно обновляемой; и хотя внешне напоминала телеведущих всего мира – строгий жакет, блузка, аккуратная прическа, за ее спиной сияла эмблема ШТВ черный отпечаток ступни и на ее фоне – красный глаз. По выбору цветов бы Ковалев еще поспорил, но он точно знал, что отпечаток принадлежит одному известному человеку… выбирали всей школой, оставить свой след в истории приехала даже из своего поселка Лера Ясноукова – в итоге второе место взяла Ритка Галиева, сумевшая точеностью своих ног обойти всех, даже Крутилову, и ее отпечаток пошел на эмблему самого «Экслибриса», а вот первое… Что ж, он хорошо знал, кому ребята отдали первое и об этом сейчас можно было бы умолчать.

...Тем временем Кашкина, нервно ожидавшая команды в крохотных наушниках, скрытых под шикарными волосами, очаровательно улыбнулась и начала:

- Добрый день, дорогие зрители! Вас приветствует Школьное Телевидение и я, ведущая Александра Кашкина. Сегодня в эфире наш очередной выпуск новостей! И мы начнем его с печального известия: нам стало известно, что вчера, на городской олимпиаде по биологии, две ученицы из девятого класса школы «Экслибрис» - Яна Лемченкова и Светлана Ланц, пойманы на списывание и у них изъяты шпаргалки…
Кашкина говорила быстро, вдохновенно, от старания даже слегка выпучивая и без того круглые свои изумрудные глаза; директор усмехнулся – Ревский, похоже, все-таки наладил нужный ритм телетекста, который давал Кашкиной неоценимую помощь… Хотя она наверняка и учила: вон, на прошлой неделе на уроке вызубрила наизусть «Наказ» Екатерины второй, хотя надо было всего лишь назвать десять пунктов основных постулатов.

-…решением комиссии областного департамента образования по проведению школьных олимпиад, ученицы «Экслибриса», Ланц и Лемченкова отстранены от областного этапа олимпиады. Однако это еще не все наказание. На этой неделе Совет старшеклассников соберет специальное совещание о факту морального ущерба, нанесенного ученицами брен… брЭнду школы «Экслибрис» - поправилась Кашкина и, досадуя на себя в первую очередь, гневно закончила – Итогом совещания может служить либо бойкот, либо категорическое требование об исключении Ланц и Лемченковой из состава учеников школы. Согласно Уставу «Экслибриса», это решение должно быть принято к сведению педагогическим советом, и, если совет не воспользуется правом вето, то судьба Яны и Светланы окажется решенной…
Кадры, снятые на ручную видеокамеру показывали сердитую Гамалееву, заплаканную Лемченкову, размазывающую по лицу кулачками косметику, кажется, и он сам, Ковалев мелькнул, что-то сообщавший Совету; каменное лицо Михайловской… Видеоряд смонтировал Руднев, склеил ровно. Потом Кашкина сообщила, что согласно анонимному опросу, 76 процентов учеников «Экслибриса» в последний месяц хотя бы раз отказывались от списывания «принципиальным соображениям», еще двадцать «затруднились ответить» и четыре процента списывание одобряют…

Ковалев усмехнулся. Вот тебе и демократия в действии… решение примут, как миленькие – даже к бабке не ходить, в девятых глупую и спесивую Лемченкову не любят, разве что Светку пожалеют, и то – принципиальная Галка Стиссерова не даст! – потом распечатают у Кушнир, Михайловская оставит свою роспись, усыпанную. Мелкими петельками-завитушками и все: пожалте, вам, педсовет, примите и прочее. И что?! И им либо накладывать злополучное вето, идя на заведомый конфликт, либо прощаться с «учениками Ланц и Лемченковой». Директор потер затылок. Да, времена, когда они бегали за каждым учеником, даже за таким раздолбаем, как Крайнев, прошли. Для родителей это шок… как это: они платят деньги за учебу, а какой-то там «коллектив школьников» не желает?! Он помнил белые от бешенства глаза матери Баканской, которая пришла решать судьбу дочери6 хотела вернуть ее в тот же класс, видите ли, ей некогда заниматься переводом, у ней дела в Ханты-Мансийске… и когда Ковалев, в какой-то мере сочувствуя этой полной и рыхлой, увешанной перстнями, в сумасшедшее дорогой шубе, дамочке, попытался деликатно доказать, что раз ребята не желают видеть Баканскую рядом, то ничем хорошим это не закончится; начнется с бойкота, потом выльется в конфликт… да, зря попытался. Мать Баканской начала визжать – отчаянно, как заклинивший автомобильный клаксон, на одной ноте, выдавая очереди слов: «вымнезаэтоответите, я вамэтоготакнепрощу… выобязаны взятьиучить!». В-общем, мило поговорили. Заканчивать одиннадцатый подлечившаяся Баканская будет там, в этом самом Ханты-Мансийке.

Между тем на экране улыбающаяся Кашкина – тренировала она эту отменно-сияющую улыбку, как знал Ковалев, стоя босыми ногами на сушеном горохе, да! – сообщила:
- …также службой школьной безопасности «Экслибриса» на этой неделе было предотвращено проникновение в школу… А-аа-А! Ты че, дурак!!!!
Она завизжала это на всю студию – и, вероятно, вопль ее прорезал школьные коридоры; девушка скривилась, схватилась за голову… Точнее, за уши; какой-то голос свыше обиженно спросил:
- Чё орешь-то?!
- А ты че мне такой звук в уши даешь, балда!!!
- Ну, блин, ошибся я, че орать-то…
Ковалев представил себе, какой хохот стоит сейчас среди зрителей, сам улыбнулся; тут же Кашкина исчезла и побежала заставка – с кадрами из Дня Здоровья: вот он у костра, вот перемазанное глиной счастливое лицо все той же Кашкиной… Директор выключил панель.
Он вернулся к своему столу-пульту. Поправил очки, пошевелил губами, вспоминая номера кнопок; нажал одну и услышав шуршание рации, сказал:
- Вадим, Ковалев говорит. Зайди ко мне сможешь?
- Сейчас, Владимвладимыч…

Липперт появился на пороге кабинета быстро – минуты не прошло; был, видимо, где-то рядом. В таком же пиджаке без воротника, как у Ковалева, только черном, со звездой отряда – шестнадцатиконечная звезда, символ совершеннолетия на лацкане, в черных джинсах – с загорелыми крепкими босыми ногами. Директор жестом показал на кресло: садись – Вадим улыбнулся; мол, постою.
- Вадим… Чего там в понедельник-то на вахте было? – скромно спросил Ковалев, сам стесняясь своего вопроса.
Липперт расширил глаза:
- Так я вам же писал! По электронке! Ну, по сети школьной…
- А, извини. Я еще того… не научился пользоваться. Ну, ладно. Ладно… Сам-то расскажи, в двух словах.
- Да что рассказывать… я как раз с Максом дежурил. Приходит такая дамочка, вся такая упакованная. Ну и сразу: где у вас директор?! Ни здрасти, ни до свидания. Я ей говорю: простите, а вы кто? Можно удостоверение личности посмотреть? Она мне показывает: райннный совет ветеранов… интересно, она ветеран чего? Горбачева, что ли, с его перестройкой?
- Ну, ну, дальше…
- Вот она и пошла уже. Я ей говорю – вы бахилы берите или разувайтесь! А у нее сапоги с такой стальной наклепкой на каблуках, вообще – шипы! Ну и она раскричалась: порядки дурацкие, разуваться не буду, может, мне еще и раздеться…
Тут Липперт умолк, заметно сконфуженный. Ковалев это понял:
- Ну… и?
- Да тут эта, Юлька Презе проходила, она в туалет ходила, вот… Ну и ей ляпнула: раздевайтесь, говорит, мы посмотрим!
Та вообще чуть не упала. Макс ей дорогу перегородил, я уже хотел вам звонить… а она ушла. То есть мне бахилы в лицо кинула и ушла.
Ну, блин, я же по инструкции! Никому нельзя… Или разувайтесь, или бахилы. Я Юлии Ираклиевне доложил потом, дежурному, сразу же!
-
Ковалев задумчиво встал. Подошел к «плазме», поковырял пальцем ее бочок, сковыривая прилипший полиэтилен:
- Что не пустил – правильно. А что Презе… Ладно, это с Презе. Так! А чего Аязян с Крутиловой в рекреации делают?!
- Они дежурят!
- Ага, дежурят… по чаю.
- Ой… я щас им дам, Владивладимыч.
- Не надо «давать». Просто скажи, чтобы…
Липперт уже рычал в рацию: «Девки! Я первый… Лиза, ответь первому!». Рация хрипела, Ковалев глянул на мониторы: Крутиловой с Аязян уже след простыл, чайничек остался недопит…
- Хорошо, Вадим, иди… все нормально…

Парень ушел. А Ковалев все также стоял перед плазменным экраном, уставясь в его матовую серость. Ну, что… получил, что хотел? Полное самоуправление, автономный организм, ему только финансово-хозяйственные вопросы решать. Из этих раздумий его вырвал зуммер звонка: на пульте – он бросился туда, не понимая, кто звонит, потом углядел красный цвет лампочки – областной департамент.
- Слушает директор Ковалев.
- Слушаешь… Хорошо слушаешь! – проскрипела трубка голосом замглавы, того, румянолицего – Что, как поживаешь, Владимир Владимирович?
- Хорошо. Проверок ваших ждем.
- Ох, а к тебе проверки посылать – как штрафбат на минное поле – кисло пошутила трубка – Вы вон секретаря ветеранского совета чуть живьем не съели…
Ковалев усмехнулся. Трубка в его руке полегчала, самому стало задорно и весело.
- Так порядок у нас один и для всех. Босиком или в бахилах…
- Хорошо, я не об этом – перебил голос чиновника – Тут о вас слава уже до Москвы дошла. И дальше. Короче, вот что: от вас трех человек включили в поездку во Францию. Весной. Давайте, готовьте документы…
- А кто это посодействовал?
- Психолог ваш, как ее… то есть не ваш, но это уже не важно. Вот черти, всех в свою идеологию втянули уже! Неделя на документы, понял?
- Понял. Конечно…
- Ну вот и давайте… Сектанты.
- Ну, я бы так не сказал…
- Всего… Давайте!
Отбоярившись этим межеумочным «давайте», голос пропал; и Ковалев еще стоял с трубкой в руках, когда сообразил, что дверь открылась, стеклянная и на пороге стоит новый посетитель. Он обернулся. И немного растерянно поприветствовал:
- О… Елена Владимировна! Проходите, присаживайтесь.

Нельзя сказать, что он поразился новому облику Шиллер: облику этому было уже недели две от роду, а то и больше; попривыкли уже, но все равно – сперва, когда Шиллер «выстрелила" им из старых мешковатых одежд "дохлых», по выражению Тамары, расцветок, ее даже испугались. А Алевтина даже от неожиданности грохнула оземь поднос с новыми бокалами… Одним словом, Елена Владимировна показала класс. Дерзко нарушив негласное предписание на «фирменные» цвета, она появилась в совершенно черном; скорее всего, это можно было сравнить с нарядом наездницы, не хватало только шляпки. Черные короткие бриджи, поверх - них – что-то вроде жокейской курточки, жилетка бархатная с золотой вышивкой; на тонкой щиколотке босой ноги поблескивал браслет желтого металла. И это все, хоть и было вызывающе ярко, так шло к бледному лицу Елены, с ее золотым волосам, так подчеркивало ее сухопарую, не расплывшуюся к возрасту фигуру – она выглядела удивительно молодо, ярко и даже провокационно. Сейчас она села в кресло напротив ковалевского стола, положила ногу на ногу – и брастлет на голой щиколотке сверкнул, и заблестели ногти на босой ступне, крашеные темно-красным. Ковалев залюбовался этим, да так явно, что женщина усмехнулась:
- Что не так, Владимир Владимирович?
- Не-ет, все так…
Он знал, что Шиллер – это ему по секрету сообщила Чичуа! – делает ванночки для ног с козьим молоком, и теперь ногами она могла в прямом смысле похвастать, для своих лет-то, по крайней мере… Ковалев посмотрел в ее глаза – вот только глаза с морщинками вокруг, немного выдавали ее, да и лицо с печатью небольшой усталой задумчивости! – и проговорил:
- Елена Владимировна, а я все хотел извиниться перед вами…
- За что?
- Ну, за то, что тогда вот… немного третировал вас.
Шиллер кивнула – коротко, с достоинством, без аффекта. Ответила просто:
- А я – вам хотела спасибо сказать.
- Но мне-то… мне-то как раз за что?
- За то, что вы трепку дали. Вместе с учениками. Я на себе, если честно, совсем крест поставила. Ну, в таком смысле, что жизнь кончена, до пенсии бы доработать. Но… Но как-то все изменилось.
Ковалев улыбнулся. Елена Владимировна не прятала глаз: говорила чуть сухо, немного отстраненно, не без внутреннего усилия, но ровно и искренне. Она тоже чуть улыбнулась, словно смахивая этой улыбкой сказанное – и продолжила:
- Я к вам вот по какому делу. Я слышала, что наших учеников во Францию пригласили. По лицейскому обмену. Лицей святого Франциска из Палавэ-ле-Фло, так?
- Да. Но я сам об этом узнал… минут пять назад.
- А мне, если честно, Марина Абросимова по секрету сказала. Еще позавчера… так это правда?
- Да. Сказали, готовить документы.
- Очень хорошо! Итак… - Шиллер руками с безупречным маникюром раскрыла темную папку на худых коленках – как вы знаете, по уставу школы у нас в такого рода поездки одного кандидата дает Совет старшеклассников, одного – лично директор и одного – администрация.
- Есть такое правило…
- Ну, от ребят, я думаю, поедет кто-то из отличников… - Елена покачивала этой своей голой ступней совершенно рефлекторно; если бы ей сказали, что она копирует Киру, сидевшую когда-то напротив нее на кузне, она бы не поверила – я с Натальей Михайловской уже беседовала, они там жестко настроены. Только по учебным показателям… от вас – не знаю, не мне советовать, но я бы кого-то из юношей бы включила. Липперта или Ревских. А вот от администрации я бы хотела попросить за…
- Кого? – не вытерпел Ковалев.
Уж очень интересно было. И услышал невозможное:
- …Викторию Ковригину!
Директор снял очки. Посмотрел на Шиллер внимательно. Понимая его замешательство, она изменила позу, подалась вперед, уперлась ногами в ковролин и твердо кивнула головой с роскошной прической золотых волос:
- Да. За Вику.
- А она… про учебе вытянет? – осторожно спросил Ковалев – Она же у нас еще на домашнем. И после второй четверти только выйдет, возможно…
- Я с ней занимаюсь – быстро ответила Елена Владимировна – Я к ней хожу домой, занимаемся. И Юлия Ираклиевна ходит. Я думаю, что у ней все будет хорошо…

Она не стала рассказывать Ковалеву, как с Чичуа вместе, преодолевая два смущения – сначала от близкого общения с той, кого она считала своим искренним врагом, потом от опасливой брезгливости встречи с матерью Вики в клинике, она, Елена Владимировна Шиллер пошла в эту самую клинику. И как, оставшись наедине со старшей Ковригиной, услав разволновавшуюся Юлю, она призвала на помощь весь свой педагогический опыт и всю свою накопившуюся злость на неразумных детей, бросала в лицо этой женщины страшные слова – поминая всех: и себя, свой неудачный семейный опыт, и опыт знакомых, и жуткие примеры, и, наконец, законы и параграфы хитрого российского законодательства об опеке.
А потом они с Чичуа пошли к Вике.

Там уже пугаться пришлось девушке: она поначалу не хотела открывать. Ни в какую. Уговорила Чичуа… Оказавшись в этой замызганной квартирке, Шиллер поняла, что надо делать. Четко и ясно, почти что в первый раз за эти месяцы. Пока Юлия говорила с девушкой на кухне, Елена Владимировна в загаженном туалете сняла колготки, вышла – отпихнула босой ногой в сторону кучу смрадного тряпья и деловито сказала:
- Вика, у тебя есть что-то переодеться? Давай, найди мне… Убираться будем.
Они не только убрались, они за этот день и обои поклеили: те, скатанные в тугие рулоны, лежали на антресолях, несколько лет дожидаясь своего часа, вместе с сухим клеем. Обрезки выносили в мусоропровод; и обалдевшая девушка в этот момент поняла, что она стоит на лестничной площадке своей девятиэтажке с завучихой – такой же простоволосой, в трико, изляпанном краской, в какой-то мужской рубахе, с голыми ногами в коричневых пятнах колея и серых разводах пыли; поняла, и ахнула: «Блин, Еленвладимирна! Ну вы, блин, даете, капец!!!» - а потом от полноты чувств расплакалась.
Но всего этого, конечно, Шиллер говорить Ковалеву не стала.

Она вынула из папки и подала ему документ.
- Вот, вчерне я решение педсовета уже набросала… болванку. Надо только фамилии вписать. Я думаю, что Вике надо ждать шанс. Обязательно надо… она… она стоящая девушка.
Шиллер именно так и сказала – «стоящая», избегая оценочных прикрас; и Ковалев понял, что та долго выбирала это слово, тетешкала его, катала во рту, как леденец; это было то слово, которое реально показывало е отношение…
Если для Шиллер – стоящая, тогда уж неизвестно и как сказать!
- Да… Спасибо! – Ковалев взял лист из красивой руки – ну да… Я тоже согласен, в общем… Ну вы вот скажите, Елена Владимировна… вы-то сами сейчас как? Кстати, вы вот… вам не…
Он хотел ее спросить и понял, что пытается сформулировать невероятно глупый вопрос: не холодно ли на этом полу, с подогревом, ревматическим ступням Шиллер, с их шишками и явной непривычкой? Точнее, хотел спросить, не стесняет ли она… Впрочем, и это казалось не менее глупым.
Золотая цепочка на щиколотке все блестела, покалывая глаз.
Шиллер встала. Покачала головой – легко, азартно.
- Знаете, Владимир Владимирович… если вы тут уговорите нас всех голыми пятками по раскаленным сковородкам плясать, я все равно теперь из школы не уйду. Так и знайте! Ну, хорошо… тогда я пойду к себе.
- Да, конечно…

Завуч ушла и Ковалев остался один в этом аквариуме. Большие рыбы, его соседки, безмолвно подплывали к стеклу, шевелили разлапистыми плавками, смотрели на него; больше всего ему нравилась одна большая, ленивая и губастая, смотревшая на мир всегда удивленными выпуклыми глазами и вечно приоткрывшая этот рот – или так ему казалось. Она была похожа а на него сидящего за компьютером: вот они, сводки в электронном виде, вот автоматически обработанные документы, вот графики успеваемости и посещения, и документы, принятые с оговоркой «согласно пункту такому-то устава НОУ СОШ «ЭКСЛИБРИС».
Он понял, что исчезло в новом времени, в новейшем его периоде: стук каблуков. Раньше о приходе посетителя он узнавал через дверь – по этому грохоту да топоту в приемной. А сейчас, хоть и стучались деликатно, появлялись – бесшумно.
Это было единственное, к чему он так и смог привыкнуть…
Тамара появилась так же.
Он скорее предугадал, чем увидел ее босые ступни, вышагивающие по ковролину. И не успел обернуться – ее горячие, влажные пальцы закрыли ему глаза.
- Тома… - прошептал Ковалев – ну у меня же прозрачно все…
Она отпустила руки. Отпрянула, рассмеялась тихо:
- Ну и что? Господи, Володя, все уже знают, только ты шифруешься!
На женщины было темно-синее, с разрезом и голыми руками. Струящееся. В прическе блестели искорки, в зеленых глазах – огни. Ковалев одернулся себя: чтобы не броситься и не заключить в объятия… аквариум же. Он развел руками, показывая – ну, что я могу сделать? Тамара подошла к «водопаду», и одной ногой коснулась переливающейся водяной нити; капли побежали на ее ступню, Тамара хихикнула, отпрыгнула от воды; она всегда так делала, только она одна позволяла себе, появляясь у него… Слегка пятная ковролин мокрым следом, подошла, деловито спросила:
- Ты занят?!
- Я? Да нет, наверное… Вот не знаю… Ты понимаешь, я тут понял: мне особо и делать нечего. Ну, в смысле, все уже так… как-то само собой.
Тамара засмеялась. Счастливо засмеялась…
- Значит, в ближайшие пару часов тебя никто искать не будет?!
- Нет…
- Тогда… - она подошла совсем близко, она обдавала жаром своего тела под платьем, энергетикой, которая била Ковалева сквозь одежду – Тогда поехали!
- Куда?!
- Ко мне домой!
- Ну, надо собраться…
- Нет! – она схватила его за руку, умоляюще – а вот так. Прямо, в чем есть. Как… как молодые любовники, а? господи, что я говорю… хорошо, что у тебя тут микрофонов нет! Ну, поедем, а? а через два часа вернемся. И никто не заметит.
Ковалев смотрел на нее. Мир плыл перед глазами. Солнце, большое и неуклюжее, нахально лезло в кабинет, слепило в глаза оранжевыми брызгами. Рыбы сгрудились к стенке аквариума, восторженно наблюдая. Панорамное окно показывало мир, который хотел втиснуться сюда, рвался стать свидетелем чуда. Скоро совсем зима… прошла эта мысль: «продлить лето. Кусочек лета… еще! Только немного еще!» .
- Шампанское и апельсины я купила – прошептала Тамара утыкаясь лицом в его белое плечо, как раз повыше эмблемы – тебе просто некогда… Поедем, Володя! Мы с тобой заслужили эти два часа. Два часа лета. Ты видишь… день промыт, как стекло!
«Только этого мало!» - хотелось выкрикнуть Ковалеву, а он не мог. Это тогда было мало, это тогда он ощущал на себе дикий груз – боли, усталости, тревоги; а сейчас все рассосалось, стало и впрямь чистым, прозрачным, как эти стены и светлым, как день.
И они действительно, заслужили эти два часа.
Едва ли не больше, чем кто бы то ни было.

…Водитель такси не удивился, когда по крыльцу, оставляя аккуратные следы босых ног на только что выпавшем снежке, в летнем почти, спустились к нему в машину два человека: про босоногую школу за это время только ленивый журналист не написал.
А Липперт, стоявший на вахте в вестибюле, незло ухмыльнулся и обменялся этой ухмылкой с Аязан: только щелкнули турникеты и как не было ни Ковалева, ни Тамары.
А может, их и правда – не было.
Куда они поехали, конечно, никто не знал, кроме них самих и таксиста. Но они не скажут, а таксист тем более. И я не скажу. Не интересно мне это, дорогой читатель.
И что они там делали – тоже.
Главное, что это, наконец, случилось.
User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Feb 2 2014, 07:01 PM
Сообщение #164


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



ЭПИЛОГ ИНТЕРМЕДИИ.
Через неделю после "Дня Здоровья". Катя, Валя и другие.


Вокзал всегда навевал тоску и тревогу; сколько Валентина себя помнила, это было всегда так – и сколько раз они с матерью не бывали на вокзалах, все куда-то рвались, куда-то бежали, да с неподъемными сумками и все это в мате, в оре, в нервах и с расстроенным от вокзальных беляшей желудком… В глубоком малоосознаваемом детстве она как-то наделала в штаны прямо на перроне, а сказать об этом матери побоялась и обнаружилась беда только, когда они сели в электричку, да еще переполненную; Валентина до сих пор помнила жуткое чувство стыда и унижения – несмотря на свои пять лет, когда в прокуренном тамбуре, за мужскими спинами, кое-как вычищали ее зеленые колготы от продуктов жизнедеятельности.

Сейчас, конечно, все было по-другому. Они с Катькой зашли в вагон, пахнущий чуть ли не туалетным мылом или солью для ванн: чистый, опрятный. Именно чистый – шлепки Катьки тут же оставили на половичке его грязные отпечатки, поразительно четкие и наглые; проводница, молодая темноволосая женщина, поморщилась чуть заметно, зыркнула на девочку:
- Это с вами? Провожает?
Валентина в другое время бы ответила, нахамила бы по полной программе, с сердцем, но тут что-то не выговаривалось ничего нужного. Вяло пробормотала «Ага…» и потащила за собой чемодан на колесиках по всему вагону – место у нее было крайнее, у туалетов! – шипя на Катьку: «Куда ты лезешь, дура!». Та все пыталась просочиться вперед…

Девочка, простая душа, на ругань подруги внимания не обращала. Добрались до их плацкартной секции, оказавшейся пустой, только матрасы расстелены; Катька сразу же забралась с ногами на свободную полку, громко посасывая «чупа-чупс». Валентина сразу же рявкнула на нее:
- Слезай давай! Замараешь все тут!!!
Девочка покорно скинула шлепки на пол. Глупо улыбаясь, она уставилась на Валентину, надула щеки:
- А чо ты щас в Рубцовске делать будешь, а?
- Не знаю… - хмуро огрызнулась девушка – В технарь попробую… На следующий год.
- Щас?
- Херас! Че ты привязалась ко мне, блин?!
На душе было муторно. Пока она до Рубцовска доедет, ее родителям сибирские родственники уже о ее похождениях в красках расскажут. Хорошо, хоть в ментовку они с Катькой не угодили, хотя тетка оттуда приходила… ну, видимо, она и сказала: отправляйте свое чудо поскорее отсюда, пока она чего похуже не натворила. Значит, и туда может ниточка протянуться. Хреново дело.
Катька веселилась. Она схрупала чупа-чупс, как лошадь - кочерыжку. Ее явно не трогали все эти мрачные перипетии: ну что – выдрал тогда отец и еще раз выдерет, делов-то. На худенькой голени – багровый синяк – видно было сейчас, под задравшимся платьишком: видать, крепко ее отходил, куда ни попадя. Катьку интересовало совсем другое:
- Слышь, а те чо, в дорогу дали чего?
- Чего?!
- Ну, типа похавать… а то жрать хочется!
- Я же тебе беляш купила!
- Да ну-у… он противный был, я не доела! – заныла девочка.
- Вот дура прожорливая! Всегда так!
Валентина полезла в сумку. За толстым вагонным стеклом небо хмурилось, обещая дождь, сизая плотная марля раскинулась над вокзалом с причудливой его башенкой, с часами; и все казалось мокрым, липким, отвратительным, тухлым – как и тот беляш.
И, конечно, ничего не знала Валентина про события на Дне здоровья; крем уха слышала, что драка какая-то была и кого-то «типа зарезали» - но даже избегала Катьку расспрашивать по этому поводу, потому, что не хотелось влипать глубже. Как их с девочкой метелили эти три девки, она помнила до сих пор – солоноватым привкусом крови на губах. Хорошо еще, не покалечили.

Валентина достала пакет с бутербродами – с вареной колбасой, неестественно-розовой цветом своим, и придавленным помидоров. Катька простодушно схватила и бутерброд, и помидор и принялась уминать это одновременно, чавкая и роняя крошки на пол, на матрас.
- А Вадик-то, слышь, зашиваться будет… - с полным ртом сообщила она.
- Да ну тя на хер с твои Вадиком!
- Валька-а… Ну че ты такая злая всегда? – девочка проговорила это каким-то странным, необычным по тону голосом, и, похоже, искренне – че ты орешь на меня всегда… как мать. Только не лупишь, как батя. Ну че ты, а?
- Ой, блин, вот пристала…
Ей самой реветь хотелось. Как-то сжились они с Катькой. И все теперь. Переписываться они не будут, Интернета у них в Рубцовске нет – а в клубе не зависнешь, там бабки нужны. С бабками у нее туго будет. Работу надо будет искать. А Катька – что? Кусок жизни, отходящий в никуда. Вон, как этот вокзал и башенка, за поворотом скроется, и все. Как с ней самой будет, неизвестно: там семья разваливается, мать ее себе жениха нашла, южного человека, в Сочи уезжает; отцу Катька как пятая нога собаке, у него тоже баба молодая, Валька ее видела один раз… Покатится Катька, как мелкая монета, за прилавок этой жизни.

Состав дернулся, послышалось шипение. Катька ахнула, уронила колбасу с бутерброда; вскочила, ногами давай шлепки нашаривать.
- Да сиди ты! – не выдержала Валентина – Доешь, блин…
- Так эта уже…
- Эта-эта… Это паровоз прицепили.
- Вот ты смешная, блин, Валька! Какой «паровоз»?!
- Иди в жопу.
Девочка обиженно фыркнула, подобрала с полу почти раздавленный босой ногой кусок колбасы – и, дунув на него. Отправила в рот. Вот девка, ей все трын-трава.
- А че, ты работать будешь, да?
- Да.
- А где?
- В Караганде, блин! Не знаю еще…
- А прикольно, да, если в стрип-бар устроиться… у меня одна девка знакомая там поле моет. Ну, и эта, обещают ее взять… На шесте.
- На шесте? Кто ее, блин, возьмет?!
- Да ты не рубишь! Она знаешь, как танцует клево… ну, пока пол моет, а там…
- Ой, достала ты меня…
- Че ты орешь? Сама достала…
Валентина хотела уже прикрикнуть на нее, уже сил не было – от растравливания той мутоты, которая колыхалась в душе, но тут послышался голос проводницы:
- Граждане провожающие! Просьба покинуть вагон, поезд отправляется… Внимание!
За окошком что-то гугнил диктор, слов не разобрать, но проводницу было хорошо слышною тут; еще и состав снова дернулся и вроде как поплыл.
Это и подтолкнуло Катьку. Она скатилась с полки вместе с матрацем; недоеденный помидор выпал; пыталась разыскать под полкой свои тапки – да куда уж! Вопя, Катька метнулась в коридор, там послышалось чавканье, глухой удар и визг – поскользнулась, наверное, треснулась лбом… состав медленно начал катиться, ми вправду; и Валентина уже не слышала ничего, сидела истуканом, глядя в окно на перрон серый, заплеванный, на торговок с этими несчастными беляшами, на все, от чего она уезжала – и может быть, навсегда.
Она, конечно, реветь умела, и в голос тоже – но сейчас, странное дело, голоса не было, а вот слезы давали, сжимали горло. Перли из глаз крупно, капали на руки – реально слезы могут быть такими тяжелыми и мокрыми, оказывается… и вдруг в этом окне Валентина увидала девочку.

Та неслась по перрону за набирающим ход составом; неслась с искаженным личиком и махала руками, и пыталась что-то кричать, и рот разевала – но голосок ее терялся, смазывался стуком колес, лязганьем вагонным. Явно она не о тапочках потрескавшихся, оставшихся в вагоне, переживает.
Катька бежала… и отставала.
И Валентина уже ревела и выла; глухо, уронив голову на руки, на столик выдвинутый, и дергалась – то ли от рыданий, то ли от того, как вагон бросало на стрелках.
Она понимала, что что-то потеряла – окончательно.


…Катька неслась, сшибая по пути всех – торговок, каких-то вовремя вышедших, в отличие от нее, провожающих. Не ощущала боли в разбитой до крови коленке, не ощущала соленых слез на губах; бежала, пока не увидела коричневое рыло последнего вагона, его сцепку – а за ним конец перрона с выцветшим плакатом об опасности хождения по путям.
И тут ее окликнули.
Сзади.

Девочка остановилась. Обернулась с привычной опаской: если ее и окликали, то это были обычно злые остервенелые голоса; не такой, как сейчас.

К ней по перрону шла женщина. Начинающийся дождь не заставил ее запахнуть серый плащ или зонтик достать; мочил он ее темные волнистые волосы, лицо с большими темными глазами. Женщина шла на Катю прямо и уверенно и это испугало. Так ходят только те, кого Катька боялась… Да и сама эта женщина – стройная, с какой-то выправкой, показалось ей… да, именно так.
Девочка жалобно пискнула и бросилась к плакату; но заметила, что сход с перрона на серый щебень забран решеткой; господи, ну придется лезть… она было уже совсем изготовилась карабкаться в проем между ржавыми прутьями, и оглянулась последний раз.
Женщина эта странная вдруг остановилась. Так в американских боевиках останавливаются, чуть пригибаясь, преступники под стволами полицейских кольтов – и кладут на землю оружие, медленно. Так вот так же медленно эта женщина вышагнула из своих плоских черных туфель-балеток и встала босыми красивыми ногами прямо в лужу перронную; и оставив их там, где лежали, двинулась к кате.
Улыбаясь несмело и чуть напряженно.
Неуверенно улыбаясь….
Что-то сломалось внутри девочки, как пружинка влетела из механизма – и биение сердца остановилось, замерло. И она позволила подойти к себе, и обнять. И как-то со стороны себя видела и эту, присевшую рядом с ней – взрослую, теплую, не стесняющуюся того, что ступни ее и край плаща дорого касаются этого грязнющего бетона – и маленькие ступни Катьки, измызганные, исцарапанные, такие же мокрые, рядом с ее – крупными, красивыми, с алым лаком на безупречных ногтях…
Она, Катька, зверек маленький и пугливый, почувствовала тепло. Да, сверху сеял на них холодный ноябрьский дождь, снизу исходила холодом земля, пахло чем-то вязким и сугубо железнодорожным от путей – но от женщины упрямо веяло почти материнским теплом. Катя услышала:
- Тебя же Катя, зовут, да?
Женщина назвала ее фамилию, а потом погладила девочку по голове, прижала к себе и прошептала:
- А я Марина Абросимова. Ты не переживай, мы сейчас в такси сядем… Согреемся. В поезде. Что ли шлепки оставила.
- Угу…
Катька шмыгнула носом. Слез уже не было: выплакала, пока бежала. И все теснее прижимаясь к этому непонятному, кажущемуся родным существу, спросила тихо:
- А куда мы поедем…
- Пока не знаю – произнесла Марина ласково и задумчиво – Наверно, туда, где тебе будет хорошо...
Гудок какого-то локомотива, «паровоза», как говорила Валька, прорезал небо над вокзалом – протяжно, грустно, и жалобно.

User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post
Профессор Свобода
post Feb 2 2014, 07:27 PM
Сообщение #165


Информационный редактор
*

Группа: Admin
Сообщений: 3.406
Регистрация: 3-November 04
Новосибирск
Пользователь № 16



ПОСЛЕСЛОВИЕ ОТ АВТОРА.

Я не знаю, дорогой мой читатель, как мне расстаться с героями. Я мучительно долго писал эти «Эпилоги», сначала полагая ограничиться одним-двумя. Потом захотелось рассказывать об этих девушках и юношах, мужчинах и женщинах еще и еще… я стреноживал сам себя, я пытался нарисовать чужие судьбы росчерком пера, дать легкий штрих, чтобы не тяготить тебя деталями; ведь главное сказано – что еще? Но я не мог с ними проститься, в топтался в этой прихожей жанра, как робкий гость, не осмеливаясь сказать последние слова и шагнуть за порог. И вот я все-таки шагнул.

Да, все сказано. Я позволил себе дать всего лишь одну картинку из реальной жизни настоящей босоногой школы – что толку говорить о ней, если она уже есть, если ребята и учителя добились всего, чего хотели? Конечно, было чертовски соблазнительно написать еще и о том, Как они живут… но надо ли это? Нет. Главными был путь борьбы, преодоления себя и обстоятельств, нравственного выбора. Я был все это время с ними, я пропускал их страхи и подвиги, их радость и боль через свою душу – и немного устал. Я отпускаю их…

Да, какой смысл писать о такой школе, когда она существует только в моем сознании, когда она – литературная проекция, на сколько-то процентов близкая к реальности. Я очень хочу быть в такой школе. Я стремлюсь в нее. И эта повесть – моя просьба к Богу, моя зарубка на память: может, он смилостивится и даст ее мне. И вам. И им, этим детям, этим величайшим и искреннейшим людям, этой лучшей части человечества…

Я благодарен вам, дорогие читатели, за терпение. Благодарен Руслану Писареву из Донецка, Анне Шеренковой из Новосибирска и Дмитрию из Германии за то, что они не только читали, но и давали мне ценные советы и находили опечатки, «ляпы». Не все еще исправлено; эта работа будет произведена при подготовке текста к печати. Пока он перед вами такой, какой есть; каким рождает человек – голым и босым.
И босым он идет по миру – счастливо…
А еще я хочу поблагодарить учеников школы № 10 «Пересвет» города Бердска. Это они фотографировались для финальных заставок к главами, это их лица, их ноги вы можете увидать в иллюстрациях; это они оживили моих героев, дали им плоть и кровь, тепло человечности…
Спасибо вам, ребята!
Да хранит нас всех Бог – или, для атеистов, Вселенная.



Игорь Резун, Новосибирск, декабрь 2011 г. – январь 2014 г.
User is offlineProfile CardPM
Go to the top of the page
+Quote Post

Reply to this topicTopic OptionsStart new topic
2 пользователей читают эту тему (2 гостей и 0 скрытых пользователей)
здесь находятся:
 

Lo-Fi Версия Сейчас: 19th September 2017 - 06:26 PM